БИБЛИОТЕКА СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

сто первый километр
русской литературы



Главная > Драматургия > Вадим Леванов

Вадим Леванов


Славянский базар

 

текст опубликован:

майские чтения #7

посвящается всем последующим юбилеям МХАТА

 
 
***
 
 
Н-Д. и К. С., торжественно восседают за пустым столом отдельного нумера
.
 
 
К. С. А господин Чехов, что?.. не придет?
Н-Д. Я ему посылал свою карточку. Приглашал тоже…
 
 
Является Половой. Он в белоснежной рубахе из дорогого голландского полотна поверх которой – черный фрак с фалдами. Он широко улыбается, пробор его блестит и лоснится от масла, голос нежен, как у влюбленного.
 
 
ПОЛОВОЙ. Что-с прикажете, господа?
К. С. А скажи-ка нам, любезный, что у вас там имеется? Чем попотчуешь нас, побалуешь?
ПОЛОВОЙ. Из первых блюд порекомендую-с щи парижские с черными бобами, с грибами, либо габерсуп деликатный черепаховый. Есть уха стерляжья, как обычно. Из вторых блюд лабардан-с, , жаркое говяжье преотличнейшее с черносливовым соусом, пескарики в сухариках, а не то изволите каши откушать…
Н-Д. Каша! Это славно!
К. С.(Половому). Из закусок что?
ПОЛОВОЙ. Корюшка, балычок-с донской, изволите ли с Кучугура, дивно янтаристый. Так степным духом, позволю заметить, и пахнет! Белорыбица с огурчиком. Манность небесная, а не белорыбица. икорка белужья астраханская паюсная, парная наисвежайшая, ум отъешь… Блинцы с икрой. Кулебяка. Как водится.
К. С. Семга?
ПОЛОВОЙ. Всенепременно! Семга у нас лучшего качества. Нигде такой не сыщите больше, окромя нас! А еще смею порекомендовать – ряпушка исключительная… селедка “Залом каспийский”. Пироги с ревенем, сайки… Калачи чуевские. Поросеночек с хреном-с!
Н. Д. (мечтательно). Я бы жареного с кашей ежели, а?
ПОЛОВОЙ. Так холодного не надо?
К. С. Селяночку давай. С осетриной, со стерлядкой там…
ПОЛОВОЙ. Стерлядочка у нас просто великолепие – живенькая, как золото желтая, нагулянная стерлядочка, мочаловская, извольте ли видеть.
К. С. Да, расстегаи…
ПОЛОВОЙ. Не изволите ли приказать, чтоб расстегайчики налимьими печенками закрасили?
К. С. А что? Пожалуй что пусть… Валяй!
ПОЛОВОЙ. Сей миг. А еще рекомендовал бы котлетки натуральные а-ля жирондьер. А окромя того телятина – ну просто снег как бела от Александра Григорьевича Щербатова получаем-с, в лучшем виде, что-то особенного!
К. С. Что ты все мельтешишь. Сказано же уже – поросенка с кашей – в полной неприкосновенности, по-расплюевски! Да гляди, чтоб румяный был, как твоя физиономия вот!.. И скажи там, чтоб корочку водкой смочили, чтоб хрустела!
ПОЛОВОЙ. Не извольте сумневаться, сделаем.
Н-Д. Грибочков бы! Белых пожалуй? Либо груздочков…
К. С. Обязательно!
Н-Д. Грибков – белых.
ПОЛОВОЙ. Всенепременно!
К. С. Значит дальше: семгу, балык, икру, естественно, про грибы уже сказано… Корюшку давай! Блины!
Н-Д. И еще, дорогой, сайки! А груздочков, пожалуй, лучше…
К. С. Пироги… и… и…
Н-Д. И огурчиков! Соленых!
К. С. А вот между мясным недурно было бы лосососинку что ли?…
ПОЛОВОЙ. Лососинка имеется преживенькая, петербуржская, только-только николаевским поездом приехала… А зеленцы пощерботить прикажете ли?
Н-Д. Непременно, непременно, любезный…
ПОЛОВОЙ. Спаржа у нас – чисто масло!
К. С. А наперед сооруди-ка нам – водочки!
ПОЛОВОЙ. Смирновской во льду прикажете?
К. С.штофик пока…
ПОЛОВОЙ. Английскую горькую подавать? Шуствоскую рябиновую нести?
К. С. Он спрашивает еще!
ПОЛОВОЙ. А зубровки?
К. С. Естественно! Под “Оливье”!
ПОЛОВОЙ. На десерт что прикажете?
К. С. А что там у вас?
ПОЛОВОЙ. Арбуз, чернослив, французское пирожное, халва ореховая кондитерской фабрики Косолапова и Решетникова из Самары дивно вкусна – во рту тает, ананасы…
К. С. Ну это потом, позже... К шампанскому!
Н-Д. Меня от шампанского, извиняюсь, пучит. И голова болит.
К. С. Ну и не пейте, коли так, никто не неволит. А я выпью с удовольствием!
Н-Д. Мне мозельского белого.
К. С. А мадеру будем?
Н-Д. Нет-нет! Избави бог! Мадеру только извозчики пьют!
К. С. (Половому). Тащи тогда – портвейну получше какой там у вас и… портеру!
Н-Д. (Половому). Нет, братец, лучше мне мозельского красного. Оно для крови полезней.
ПОЛОВОЙ (Н-Д.). А не прикажете ли Леве? Номер пятьдесят. Очень, очень восхитительно было бы…
К. С. Неси все! И бутылку пиколе! А еще квасу дай!
Н-Д. А мне клюквенного морсу. А мозельского все-таки белого.
К. С.(Половому). И что ты тут встал, мон шер, как пенек стоеросовый? Тащи живо!
ПОЛОВОЙ. Сей секунд, не извольте беспокоиться!
Н-Д. Мозельского розового!
К. С. Живо, сказано!
 
 
Половой поспешно выходит.
Затемнение.
 
***
 
 
Спустя несколько времени.
 
 
На столе уже множество тарелок, с закусками бутылок и прочего.
 
Н-Д. (жует). Ну, так что я, бишь, вам говорил?
 
 
Является Половой с подносом, уставленным бутылками. Весь его взмыленный вид выражает, что он не единожды уже являлся на зов посетителей, и выполнял их прихоти. Он скоро и безукоризненно расставляет бутылки, наполняет рюмки и поспешно ретируется.
 
 
К. С. Нет-нет-нет! Так дела не делаются. Я вас и не слушаю даже, драгоценнейший мон шер! Сперва, наперед надо выпить, закусить, а потом уж!.. (Выпивает.)
Н-Д. Да нет, вы послушайте лучше, что я хочу вам сказать, друг мой! Вы же видали “Трактирщицу” в Филармоническом училище? Книппер – прелесть! Весела, умна, интеллигентна… Да, а маркиза Форлинонолли…
К. С. Кого?
Н-Д. Маркиза Форлинонолли.
К. С. А!
Н-Д. Маркиза Форлинонолли играл там Мейерхольд…
К. С. Кто?
Н-Д. Мейерхольд.
К. С. Как как?
Н-Д. Мей-ер-хольд. Нервен, интеллигентен, оч-ень интересен. Хотя и из Пензы.
К. С. Ах! я помню как-то в Пензе… (Выпивает.)
 
 
Вновь является Половой с очередным подносом, уставленным тарелками, искусно размещает тарелки, на столе.

 
 
К. С. (Половому). Тебя как за смертью посылать, ей богу! Тут от голоду околеешь, пока дождешься!
ПОЛОВОЙ. Прощеньица просим. Сей секунд все в лучшем виде исполним! Моментально-с! (Уходит.)
Н-Д. Савицкая опять же! Голос! Глубокий, чистый… (Вгрызается в куриную ногу.) Внутренний строй!…
 
 
Коротенькая пауза, во время которой оба едят и выпивают.
 
 
К. С. Да! Я же тут ездил смотреть эту вашу Роксанову. В Кусково! Представьте себе! В Кусково по такой жаре, чего не сделаешь, как говориться, ради святого искусства! Я с вашего позволения водочки выпью. (Выпивает.) Ах, хороша!.. Ну-с, так вот! В Кусково, стало быть, эта ваша Роксанова играла там на какой-то даче… в пьесе – тьфу!.. Шпажинского “В старые годы”…
Н-Д. Тьфу! (Не ясно имеет ли он в виду то, что сейчас ест или пьесу Шпажинского.) Какая гадость!
К. С. Это – верно!.. А жара, представьте себе, стояла адская просто! Ужас какой-то – невыносимо было жарко. Я опоздал, смотрел с конца второго акта… (Наполняет свою рюмку.) И я вам, дорогой мой скажу так! (Выпивает.) Эх!… (Морщится, трясет головой.) Как-то не пошла… Голос у ней слаб… в лице тоже… что-то такое, знаете ли… резкое, неприятное… И слишком проста!
Н-Д. Да-да-да… (Сосредоточенно и старательно жует.)
К. С. Неловка в переходах… Суфлера слушать не умеет совершенно! И шаткость роли не может скрасить. Одним словом сказать – актриска еще не сформировавшаяся…
Н-Д. Да-да-да…
К. С. И без данных…
Н-Д. Да-да-да…
К. С. Ничего выдающегося… Неясный дар! (Выпив еще водки, со слезой.) Однако ж!.. К концу этой комедии…
Н-Д. Тьфу!
К. С. …эта ваша Роксанова… овладела мною совершенно… Я к ней просто проникнулся… симпатией какой-то! Верите ли?
Н-Д. Да-да-да. Не стоило заказывать этих анчоусов!
К. С. А мы заказывали?
 
 
Пауза.
 
 
К. С. М-да... Открываемся мы только на отшибе – в Каретном ряду, в “Эрмитаже”… там же воняет этим кислым прокислым, прогорклым вином, там неисправимый дух и пошиб увеселительного заведения…
Н-Д. Съесть ли мне еще жареных мозгов?..
К. С. Главное, я практически уже договорился на счет здания на Театральной площади, этот, ну, вы знаете, Шелапутинский театр. Но трам-тарарам! – здание забирают под филиал Императорского Малого театра! Что ты будешь делать, а, в самом деле?!
Н-Д. Доктора мне рекомендуют умеренное питание и велят, чтобы ужин был непременно не позднее четверти двенадцатого…
К. С. “Новый театр”! Я хотел назвать его “Новый театр”! Но, черт возьми, так назвали уже сцену, где эти недоучки господина Ленского!..
Н-Д. А когда принесут нам артишоки?
 
 
Затемнение.
 
 
***
 
 
Чуть позже.
 
 
Н-Д.. Знаете ли, что меня беспокоит более всего?
К. С. Что? (Ест.)
Н-Д. Драматургия! Драматургия в упадке! Да-с! Ведь, по правде сказать, между нами говоря, какой господин Чехов драматург?.. Нет, я всей душой люблю Антона Павловича, глубоко уважаю и все такое прочее, он замечательный художник, у него превосходные есть рассказы и так далее, это ясно, но…
К. С. А мадера что, опять кончилась?
Н-Д. Но как драматический сочинитель он… не того-с… У него сидят все время, чай кушают, разговаривают, разговаривают, разговаривают… и все, ничего более не происходит… Я полагаю, что Горький… куда в смысле драматическом выше Чехова…
К. С. Это мы с вами создали из него драматурга… Ибо один только режиссерский театр и может как-то представить пьесы господина Чехова так, чтобы публика в зале не дала храповицкого.
 
 
Маленькая пауза. Оба активно жуют.
 
 
К. С. Я не понимаю… вот он изволит обижаться, говорить, что я испортил его пьесу… Потому что он, видишь ли написал не то совсем. Что мы будто бы с вами вовсе не прочли его пьесы должным образом… У него там - комедия! Где, позволю вас спросить комедия? В котором месте? Скажите мне, дорогой мой?.. (Выпивает и закусывает.) А кстати он что? Не придет разве?
Н-Д. (пожимает плечами). Не могу сказать… Может, он в Мелихове…
К. С. Да? Ну что ж! Тогда…
К. С. и Н-Д. (вместе, одновременно). Человек, водки!!
 
 
Затемнение.
 
 
***

 
Спустя еще несколько времени.
 
Является Половой, вновь ставит на стол различные блюда.
 
 
Н-Д. (Половому). Ты, братец, все-таки того… принеси лучше мозельского белого.
К. С. А что это у тебя любезный? (Замечает торочащую из кармана фартука Полового афишку, вытаскивает ее). Афишка? Ба! Да ты, брат, никак я погляжу ? А?
ПОЛОВОЙ (смущен, теребит подол фартука). Ну… эта… Антиресуемся…
К. С. Вот! Изволимте ли видеть дорогой Владимир Иванович – народ антиресуется театром… Искусством!
Н-Д. (читает из афишки). “Электротеатр на Тверской. На сцене будет представлено при помощи электричества: один день в Швейцарии. Перед глазами зрителей представится горное ущелье, погруженное в ночную тьму; на мосту мерцают фонари; край горизонта начинает краснеть; приближается утро, фонари тухнут…” Обратите внимание – “тухнут”! Чудесно!.. “…наступает чудесный восход солнца, затем прекрасный весенний день…” Это восхытительно!
К. С. (отбирает афишку, читает). “Около полудня на небе появляются тучи, темнеет, разражается страшная буря, ветер бушует с невыразимой силой…”
Н-Д. “…слышен несмолкаемый гул грома, сверкает молния, наконец, все мало помалу утихает – гроза прошла, – наступает характерный альпийский закат солнца, затем тихий вечер.
 
 
К. С. изображает все лицом.
 
 
Н-Д. На мосту загораются фонари, в прекрасных виллах и в церкви появляются огоньки, слышится звон церковных колоколов. Небо усеяно звездами, наконец огоньки везде исчезают – все погружается в глубокий сон; из-за горной вершины поднимается луна. Наступает прекрасная, чудная ночь”.
К. С. Прекрасная, чудная ночь! (Половому.) Тебе это понравилось?!
ПОЛОВОЙ (смущенно). Ну… эта… оно вполне… Красиво представлено…
К. С. (проникновенно). Пошел вон, дурак!!!
 
 
Пауза.

 
 
К. С. Ты оглох? (Орет.) Не тебе, разве, сказано: пшел вон, дурак с глаз моих!.. пока я тебя чем-нибудь прибью! (Швыряет в Полового салфеткой.)
 
 
Половой выскакивает в недоумении.
 
 
К. С. Электро-театр! Восхытительно!
Н-Д (вдруг вскакивает в волнении горячо и страстно). Вот поэтому! Поэтому!… И надобно! Чтобы! Наш театр… наш новый театр был бы доступен… общедоступен – для всех, всех-всех-всех!!
К. С. (мрачно). Как дом терпимости.
Н-Д. Для всех общественных слоев –для лакеев, извозчиков, горничных, пролетариев всяких, и для дворянства, высшего света, для Государя Императора, и вообще! (Задохнулся, залпом пьет портер из стакана.) Художественно-общедоступный…
К. С. (хохочет). Как… бордель!.. А вы не находите, друг мой, что и в самом деле, и вправду, между театром и публичным домом – немало сходного? Например, слова “публичный”, “публика”. (Смеется.) Нет, в самом деле! Очень, очень много похожего! Проститутки продают свое тело – всем, кто платит, а мы, я имею в виду артистов, – продаем свою душу… И тело, впрочем, ежели подумать. (Выпивает.)
Н-Д. Глупости вы говорите и пошлости. Я вам тут толкую, о том, что мы должны вспахивать поле российского бескультурья, сеять семена доброго, вечного, что мы должны все свои силы тратить на просвеще…
К. С.(перебивает). Так я спрашиваю, господин Чехов – не придет?
Н-Д. Он на Сахалине теперь. (Усиленно пережевывает.)
К. С. Что он там делает?
Н-Д. Бог весть! Говорят, он ведет там какой-то учет или как ее?.. регистрацию ссыльнокаторжных.
К. С. Зачем?
Н-Д. Большой оригинал.
 
 
Небольшая пауза.
 
 
К. С. Знаете что? А давайте-ка за него выпьем!
Н-Д. Прекрасно! С превеликим даже удовольствием!
 
 
Выпивают.
Затемнение.

 
 
 
***
 
 
Спустя несколько часов с предыдущего момента.
 
 
К. С. А вот вы как думаете … Через сто двести, триста лет… я думаю, театр наш изменится до неузнаваемости!
Н-Д. Да?
К. С. Каким он будет? Наверное он будет совершенно другим… таким… великолепным, величественным, идеальным!.. А?!
Н-Д. Н-да!
К. С. Я полагаю, что искусство театра достигнет через сто – двести лет самых подлинных высот своих, истинного своего расцвета!
Н-Д. Да-а!!..
К. С. Взрастет, наконец, новое, младое, племя настоящих режиссеров, не отравленных рутиной, не зараженных плесенью театральщины, этой проказой пошлости, фальши и лжи, которая подобно рже разъедает плоть нынешнего театра. Они явятся демиургами, творцами, сотворяющими миры, сверхчеловеками, полубогами раздающими, как милостыню толпе великие сокровища духа!..
Н-Д. Да-а-а!!..
К. С. А артисты! Они станут подлинными жрецами в храме театра, их сердца будут воспламенены огнем страстной любви к искусству, на алтарь которого они и принесут свою жизнь! Беззаветно! Бесстрашно! Самотреченно!.. Они не будут мелочны и ничтожны, ограниченны, убоги, как теперь, не будут, скупы, бездарны, о! так чудовищно бездарны!.. Они будут интеллигентны, широки, свободны, открыты… Из презираемых париев из скоморохов и гаеров, каковыми они ныне почитаемы всем обществом, они, превратятся во властителей умов и душ человеческих, станут высшею кастой, боготворимою толпою!
Н-Д. Да-а-а-а!!..
К. С. И, наконец, толпа – публика, зрители, сделаются настоящими ценителями, истинными эстетами, понимающими и разделяющими с мастерами и страсть к творчеству, и муку его! Им – публике – потребно будет не одно только фиглярство, сальности и скабрезные анекдотцы, не одни лишь пустейшие водевили и слезоточивые мелодрамы, но настоящее искусство подлинные драма, трагедия! Да-с! Я верю, что так будет и эта вера укрепляет мой дух, дает мне силы трудиться на благо этого великого будущего театра. И сейчас я сознаю, что мой труд, созданная мною система – скромный кирпич в великолепное здание Храма театра…
Н-Д. Да-а-а-вайте! Выпьем!!!
К. С. Да!
 
 
Выпивают.
Затемнение.


***

 
 
Через шестнадцать часов двадцать шесть минут.

За их спинами в нетерпении мнется Половой, будто жандарм, либо филер.
 

К. С (барабанит пальцами по столу).Ну-с, голубчик, что-с?
Н-Д. А?
 
 
Пауза.
 
 
К. С. Нет, голубчик, я вам прямо скажу надо что-то… надо все-таки расплачиваться! Да! Нет ли у вас, любезный мой, желания заплатить за наш скромный обед… или ужин…
Н-Д. Скорее уж – завтрак…
К. С. Как угодно назовите…
Н-Д. Знаете, дорогой мой, я как-то... м-м-м… мне, право, неловко… но я, честное благородное, не при деньгах нынче… Да… мне тут обещали заплатить… м-м-м… гонорар за пьеску… но задерживают
К. С. Какие мерзавцы! Я всегда полагал, что издатели – все, поголовно плуты и мошенники!
Н-Д. Так что вы уж, драгоценнейший мой друг, вы уж заплатите нынче сами… за нас обоих, а там сочтемся! Мы же теперь – родные, можно сказать, люди! М-м-м… Мы теперь духовные братья! Сродство душ наших открылось сегодня со всею очевидностью! Нам ли считаться! Не так ли, друг мой? Мы с вами… м-м-м… столько времени… разговаривали… м-м-м… Мы нашли общее, нас объединяющее, консенсус… м-м-м… Мы поняли, что мы… м-м-м… буревестники нового искусства! Что театр в нынешнем виде его прогнил до основания!.. Что необходимы изменения, реформы, революция, ежели угодно!..
К. С. Нет-с. Нет-с. И нет-с!
Н-Д. В каком то есть смысле прикажете вас понимать?
К. С. У меня нету денег. Нет-с. Увы! Я право сказать на вас полностью полагался. Вы же меня изволили пригласить, а? Так или нет? (вертит в руках визитку, читает.) “Я буду в час в “Славянском базаре”… не увидимся ли?” Я всегда думал, что приглашающий берет на себя все соответствующие расходы…
 
 
Пауза.
 
 
Н-Д. Вы полагали?..
К. С. Именно.
Н-Д. М-м-м…
 
 
Небольшая пауза.
 
 
Н-Д. Вот ведь какая штуковина… м-м-м… как на грех…. Пренеприятная, доложу я вам ситуенция… А?
К. С. Да уж! Предурацкая.
Н-Д. И как же нам прикажете выпутаться из этого переплета-с?
К. С. Отчего бы вам, милейший не записать на ваш счет этот наш обед… или ужин?
Н-Д. Что вы, батенька! Это совершенно невозможно!
К. С. Отчего же?
Н-Д. Да уж вот, изволите ли видеть – совершенно невозможно… Счета мои все расстроены, все в полнейшем беспорядке и хаосе, усугублять который, я, право, не имею право, ибо моя ответственность перед семейством моим…
К. С. Я, как на грех я вчера просадил уйму денег на цыган! Ах, как они пели, как они божественно пели, друг мой! Это было великолепно, восхитительно, волшебно! Нам следует обязательно вместе как-нибудь съездить! Вы ведь не бывали, небось?! Рекомендую! Абсолютный шарман! Как они пели! Душа моя рыдала, как дитя!.. Никак нельзя было, чтоб они остановились хоть на минуту, и я кидал им под ноги красные, синие, желтые бумажки банкнот...
Н-Д. Это крайне неосмотрительно-с. не могу вашего поведения одобрить никоим образом.
К. С. А поедемте теперь же! Сейчас! Сию минуту! Я вам покажу, вы увидите – какой это размах, какая это страсть!.. это!.. это!.. Чудо что такое! Это катарсис! Вот что должно твориться в театре, в душах публики! Вот! Вам непременно надо это узнать, почувствовать!.. Едемте!
Н-Д. Да успокойтесь вы! Куда?! Полно!
 
 
Пауза.
 
 
К. С. так вы говорите, господин Чехов не придет?
Н-Д. Мне кажется, что господин Чехов нам изменяет.
К. С. Так-так-так… Стало быть... тогда вот как мы с вами сделаем… (Зовет.) Эй, человек! Поди-ка сюда, любезный!
Н-Д. Что вы?..
 
 
Как чертик из шкатулки выскакивает Половой.
 
 
ПОЛОВОЙ. Чего-с изволите, господа?
К. С. Вот что, любезный! Знаешь ли ты господина Чехова?
ПОЛОВОЙ. Всенепременно. Всякий раз у в нумерах-с останавливаться изволит. И обедает у нас обратно. Семгу весьма уважает. Кулебяку. Селяночку также с лососинкою. Расстегаи весьма тоже жалует. Блины опять таки. Тихий такой господин. По счетам аккуратно расплачивается. Как же! Известнейший литератор.
К. С. А читал ты его что-нибудь?
ПОЛОВОЙ. А то как же. Мы антиресуемся. Вот, к примеру, сказать, очень жалостливое у него сочинение имеется…
Н.-Д. Это какое же, позвольте полюбопытствовать?
ПОЛОВОЙ. Про собачку.
Н.-Д. А! Каштанка! Ну конечно!
ПОЛОВОЙ. Никак нет-с.
К. С. А! “Дама с собачкой”, стало быть?
ПОЛОВОЙ. Нет-с. Оно другое заглавие имеет-с.
К. С. Другое!? Какое же?
ПОЛОВОЙ. Изволите ли видеть, оно “Муму” называется. Очень переживательное произведение-с.
 
 
Короткая пауза.
 
 
К. С. (хихикнув). “Муму”, значит?
ПОЛОВОЙ. Так точно-с.
К. С. Ну, все равно… пусть… Так ты, братец, запиши, следовательно, на счет господина Чехова… этот наш скромный… э-э-э…
Н.-Д. Завтрак!
К. С. Ну да, ну да.
 
 
Небольшая пауза. Половой медлит, мнется.
 
 
ПОЛОВОЙ. Прощеньица просим, господа… Я в смысле того… только… эта… я извиняюсь… вы ничего этакого не подумайте… я только эта… вот… которое…
К. С. Что еще? Ну, не телись.
ПОЛОВОЙ. Оно конечно… эта… однако того-с… в смысле счетов-с… не ровен час… Господин Чехов в претензии-с не будет-с?
К. С. Экий ты стервец, я тебе скажу! Как ты смеешь, собака, в моем слове сомневаться!
ПОЛОВОЙ. Я эта… того-с!.. никак нет!.. сумневаться не изволю!.. Я токмо…
К. С. (выходя из себя). Вы видали! Он не изволит сумневаться! Экий хам! Я ну пшел вон! Наглец! Во-он!!
ПОЛОВОЙ. Да я не в жисть… не приведи Бог… господин Чехов… известнейший литератор…
К. С. (машет руками, топает ногами, вращает глазами, кричит страшным голосом и проч). Во-о-о-о-о-он!!!
 
 
Половой исчезает.
Затемнение.

 
 
 
***
 
 
Приблизительно в то же время
 
 
Н-Д. Эй, официант!..
К. С. Официант – звучит почти как комедиант! (Смеется.) Официянт!
Н-Д. Не слышит.
К. С. (звонко щелкает пальцами). Человек!
 
 
Короткая пауза. Ничего не происходит.
 
 
Н-Д. Они что там все?.. Оглохли?.. Повымерли?
К. С. (громогласно, поставленным голосом). Половой! Подь суда! Жи-ввв-во!
 
 
Является, впрочем, не моментально Половой. Но другой – пожилой, неряшливый старик в засаленном фартуке.
 
 
К. С. Этот какой-то… другой… человек… (Половому.) Эй, человек!
ПОЛОВОЙ (мрачно). Чего угодно?
Н-Д. А принеси-ка мне, братец… этого… как его…
 
 
Небольшая пауза.
 
 
Н-Д. Ну, этого же!.. Как его?… Черт возьми совсем!..
К. С. (Половому). Тебя как… звать?!
ПОЛОВОЙ. Фирс, сын Иванов Жуков.
Н-Д. Фирс?
К. С. Фирс?!
Н-Д. Надо же… Какое имя!
К. С. Фирс! Фирс! ФИРС! Это просто как из пьесы какой-то… Посоветовать надо кому-нибудь из авторов…
Н-Д. Фирс!
К. С. Фирссс!
Н-Д. Фирс!
ПОЛОВОЙ (мрачно). Так чего, господа, изволите?
К.-С. А ну, принеси-ка нам еще коктейль “Маргарита”… два! А потом еще давай неси рому ямайского! Сигары у вас кубинские есть, надеюсь? А то этих панамских – не надо, тьфу на них, говно, а не сигары… И еще, слушай, почему цыган нет? Где спрашивается цыгане? Я желаю, чтобы цыгане, а то, что это за ресторация – без цыган?… Вот и Владимир Иваныч тоже цыган желает! Верно я говорю, друг мой?
Н.-Д. Нд-а-а!И я! Желаю! Же-ла-ю!
ПОЛОВОЙ. Коли цыган вам угодно-с, так и ехали бы к Яру, с Богом…
Н-Д. Послушай, любезный… А нет ли у вас там на кухне суши?..
ПОЛОВОЙ. Чего?
Н-Д. Ну… это японское кушанье…
К. С. Я помню, как-то раз в японской ресторации в Нью-Йорке…
Н-Д. Это такая рыба… Рыба. Сырая. Понимаешь?! Называется “суши”?
ПОЛОВОЙ. рыба сырая?
Н-Д. Оч-чень вкусно. Очень!
ПОЛОВОЙ. Что мы басурманы какие? Чухонцы немытые? Али эти желтомордые? У нас чисто русская пища. Чисто православная! (Крестится.) У нас приличное тут место, все по чести, по высшему классу, у нас ресторация солидная, основательная, не шинок жидовский, не кабак для всякой мелюзги, да шантропы золоторотцев, у нас сам Савва Лукич Морозов изволит откушивать, великие княжья с супружницами не брезгуют, мы безобразиев не потерпим. Живо к околоточному сведут, ежили какое непотребство учиняется.
К. С. Это ты чего тут городишь! Это ты… ты кто тут такой?
ПОЛОВОЙ. Это я к слову сказать, барин. Это я к тому, что, мол, всякому безобразию свое приличие должно быть…
Н-Д. Хам! Грядущий хам!
К. С. Молчать, болван! Ишь, разговорился! Я полное имею свое право нализаться тут до зеленых чертей, в хлам, в зюзю!
Н.-Д. Да-с!
К. С. И никто мне указывать не смеет! Не смеет! Ты мне указывать будешь?! Я тебя, подлеца, спрашиваю?!
ПОЛОВОЙ. Засиделись, господа. Пора бы вам и честь знать.
К. С. Что-о-о?! Нет, вы слышали?! Вы это слышали?! А?! Этот хам еще и рассуждает!
ПОЛОВОЙ. Нет, право слово, господа… Покушали, посидели в свое удовольствие… Ну и будет!
Н.-Д. Пойди вон, негодяй!
 
 
Затемнение.
 
 
 
***
 
 
Тогда же.
 
 

К. С. Следовательно господин Чехов…
Н-Д. Он в Ялте. Там у него расцвел, говорят, какой-то необыкновенный (хихикает), экзотический цветок!.. Представляете? Да ну его!
 
 
Пауза.
 
 
Н-Д. Ой! Что это? М-м-м… Мне нехорошо… Нас отравили!
К. С. Это все он… Это половой…Фирс! – отравитель… он мне сразу, сразу показался подозрительным…
Н-Д. Нет, это ты, ты подсыпал мне в кофий яду! Сальери!
К. С. Кто Сальери? Я – Сальери?! Это вы, вы, вы противный, мерзкий, завистливый… всегда, всю жизнь вы мне завидовали и ваша зависть сжирала вас…Сам вы – Сальери! Тьфу и все!
Н-Д. Я вас терпеть не могу.! Я вас презираю! Я вас ненавижу!
К. С. Бездарность! Ничтожество! Жалкий драмодел!
Н-Д. Актеришка! Шут! Паяц! Фигляр! Гаер!
К. С. Пустое место! Вы без меня – нуль, никто!
Н-Д. Нет, это вы ничего из себя не представляете, полная бездарность и все такое, поэтому и взялись сооружатть эту вашу идиотскую систему, чтобы влезть на котурны, без которых вас и не видно
К. С. Дурак!
Н-Д. Сам дурак!
 
 
Пауза.
 
 
Н-Д. Ой, мне дурно… (Сползает под стол.)
 
 
Затемнение.

 
 
 
***
 
 
Уж и неизвестно когда.
 
 
Н-Д. (плачет). Это ужасно, ужасно… (Всхлипывает.) что станется… что станется с театром через сто, двести, триста лет?! Что?! (Кричит.) Ответьте мне! Ответьте!
К. С. Что!
Н-Д. Да – что? Скажите! Что?
К. С. Я вам скажу – что!
Н-Д. Да! Скажите мне – “что?!”
К. С. Через каких-нибудь двести-триста лет…
Н-Д. Да!
К. С. Никакого театра не будет! Ясно вам?! Никакого театра не будет!
Н-Д. То есть…
К. С. Не будет никакого театра!
Н-Д. Не будет никакого театра… Никакого… (Плачет.) Совсем-совсем – никакого?
К. С. Совсем! Абсольман!И все! И баста! Финита ля!(Выпивает водки.)
Н-Д. Ай-яй-яй! Ой-ей-ей… А как же тогда?… Что же тогда… Что же будет… заместо?.. Синематограф?
К. С. К черту синематограф! Не будет синематографа!
Н-Д. Ай-яй-яй! И его тоже?..
К. С. Да-с!
Н-Д. А чего же… будет?
К. С. Что будет?.. Вы желаете в самом деле знать, дорогой мой друг? А будет вот что!.. Какой-нибудь Томас Алва Эдисон, какой-нибудь чертов Александр Белл, какой-нибудь Кулибин изобретет некую электрическую дрянь…
Н-Д. Вроде вот “Электротеатра”, да?
К. С. …этакий ящик, наподобие волшебного фонаря, скрещенного с телефоническим аппаратом, самопишущей машинкой и еще какой-нибудь новомодною ерундой, вроде радио, в котором будут двигаться, дергаться, как в вертепе, только без ниток, такие фигурки, как нарисованные, очень похожие на живые… И актеры будут никому не нужны… и каждый будет сам себе режиссер, и вообще – царь и Бог и… господин Чехов!..
Н-Д. Ай-яй-яй!
К. С. Да-с! Через двести, триста лет все, все поголовно будут – Чеховыми!
Н-Д. Какой кошмар!
К. С. А еще… эти медики, эскулапы, эти кровопийцы-доктора… научаться воскрешать мертвых из праха… Из праха господина Чехова, из нашего с вами, праха они научаться создавать новых Чеховых, да-с!.. И новых нас с вами!
Н-Д. Ужас!
К. С. Но это еще не самое страшное! Самое страшное, в том, дражайший мой… в том, что мы с вами, станем одним единым организмом…
Н-Д. Неужели, батюшка?
К. С. Да-с, сударь – мы сольемся, соединимся как… как
Н-Д. Сиамские близнецы!
К. С. Да!… Нет…
Н-Д. … Как Зита и Гита?
К. С. …как двуспинные чудовища…
Н-Д. …как Бивилл и Батхед? Да-с? Да-с!! Йес!
К. С. нас будут считать одним человеком…
Н-Д. Ай-яй-яй!
К. С. Нас будут путать, и мы не сможем освободиться друг от друга… словно мы склеены супермоментом…
Н-Д. Мне страшно.
К. С. Мы будем всегда как застигнутые врасплох любовники, как изгои гомосексуалисты…
Н-Д. Ой-ой-ой!
К. С. И эта страшная тварь, этот жуткий монстр, который образовался из странного соединения…
Н-Д. (пьяно хихикает). Соития!
К. С. …меня и вас – это то чудовищное порождение останется жить долго, очень долго… может быть сто, двести, триста, тыщу лет…
Н-Д. О ужас-ужас-ужас!!
К. С. Разве… разве этого мы… разве об этом мы грезили, мечтали, разве для этого все жертвы, все эти… вот… разве об этом мы договаривались, уславливались, об этом что ли мы сейчас тут толкуем, теперь вот, когда пьем тут рябиновку от Шустова, жрем осетрину и молочного жареного поросенка в хрустящей корочке! (зацепил на вилку, отправил в рот кусок из тарелки.) А?!
Н-Д. (жует). С грибочками-с!
К. С. (жует). Именно! А?! Разве это?!!
Н-Д. (плачет, жует). Это ужасно, ужасно…
 
 
Затемнение.
 
 

***
 
 
Пауза.

 
 
К. С. А вот…
Н-Д. (перебивает). Не придет… Он в Таганроге… или на Цейлоне, а может статься – в Париже… или в Баден-Бадене… или еще где…
 
 
 
Пауза.
 
 
Н-Д. У меня вот полное есть ощущение… Мы ведь тут вот сидели третьего дня?
К. С. (изучает пустую бутылку, с удивлением). Опять все кончилось?.. Надо же! Почему все так вот – раз – и заканчивается?
Н-Д. Точно! Сидели тут третьего дня…
К. С. Истекает по капле…
Н-Д. Точно-точно… и до этого… и еще… и потом тоже…
К. С. …уходит в песок…
Н-Д. Почему все так кружится, кружится все?.. Земля уходит из-под ног…
К. С. Не умеете вы, батенька, пить должным образом…
Н-Д. …и третьего дня сидели мы с вами, дорогой Константин Сергеич, как вот сейчас, теперь сидим… закусывали тоже… да, налимьи печенки кушали, осетра тоже…
К. С. Нет!
Н-Д. Что-с?
К. С. Я говорю – нет! Осетра мы ели в субботу. Никак не третьего дня. В субботу. Точно.
Н-Д. Как же? Вы меня путаете… Третьего дня… кушали мы осетра…
К. С. Да нет же, говорю я вам! Экий вы право упрямец! Не ели мы осетра, а как раз напротив. Тогда же как в субботу – другое дело!
Н-Д. А что же мы третьего дня кушали?
К. С. Уху. Да! Стерляжью. И преотлично даже я это помню. И господин Чехов тогда тоже не пришел.
Н-Д. Он и третьего дня не пришел.
К. С. Третьего дня… Мы ушицу ели. Стерляжью. Точно. Точно вам говорю!!
 
 
Небольшая пауза.
 
 
Н-Д. Хорошо-хорошо… Не буду спорить. Я собственно хотел сказать, что мы, вы и я, дражайшиймой друг, сидим тут уже довольно много времени… и третьего дня сидели и теперь…
К. С. И в субботу!
Н-Д. И в субботу!… И раньше того, и потом и вчера и вообще мы тут сидим уже пропасть времени, очень просто долго…
К. С. Мы сидим тут уже целую вечность
Н-Д. Вечность
К. С. Да.
 
 
Пауза.
 
Н-Д. Посмотрите… кажется этоНичше идет… к нам…
 
 
 
Появляется фигура в широкой рубахе на выпуск, вхромовых сапогах, в соломенной шляпе, с усами, свисающими вниз пощекам, и впрямь как у Ницше. К столику подходит А. М. Горький.

 
 
А. М. Горький. Брат мой, страдающий брат! Дайте выпить русскому человеку! ( Схватил со стола изалпом выпил стакан водки, пошатнулся.) Между тучами и морем гордо реет буревестник!Что, господа, не пришел он к вам, а? Не пришел?! Ага! То-то!(Уходит.)
 
 
Продолжительная и немая пауза.
К. С. и Н-Д. начинают клевать носом, и поочередно засыпают прямо за столом, склонив головы между тарелками и бутылками.
Затемнение.
 
 
***
 
Н-Д. А не кажется ли вам, сударь, что все тут как-то… не так?
К. С. Что?
Н-Д. Все вот кругом… Обратите внимание… Салфетки вот другие… Скатерти… Вот на тарелках чего-то…
К. С. Что?
Н-Д. …написано…
К. С. Что?
Н-Д. (читает). “Ресторан “Седьмое небо” Останкино…
К. С. Что сие означает?
Н-Д. Не знаю. Разве мы не в “Славянском Базаре”… м-м-м… изначально, так сказать…
К. С. И что же?
Н-Д. Мы каким-то чудесным образом очутились…
К. С. Останкино? Разве есть там ресторация?
Н-Д. А окна? Какие большие окна… У меня полное есть ощущение, что мы с вами воспарили над землей… и с высоты…
К. С. Да… Действительно… я и не заметил, право… Странно… Мы на Эйфелевой башне? Ах, я вспоминаю как-то в Париже…
Н-Д. А что это там за город? Какой-то совсем незнакомый город внизу… Дома какие огромные…
К. С. Мы что, в Америке?.. Я помню, как мы плыли в Америку… долго так… А еще помню в одной ресторации в Нью-Йорке… (Выпивает.)
Н-Д. А куда подевались все половые? Эй! Где этот… Фирс?.. И вы заметили, что мы двигаемся… по кругу, что пол под нами вращается… медленно-медленно…
К. С. Чертовщина какая-то…(Выпивает.)
 
 
С разных сторон появляются тонкие струйки дыма.
 
 
Н-Д. И опять таки господин Чехов… господин Чехов не придет?
К. С. Нет…
Н-Д. Почему?
К. С. Потому что он умер. В Бадейвейлере.
 
 
Продолжительная пауза. Дыму все прибывает.
 
 
К. С. Забавно… Знаете, что он сказал перед смертью?
Н-Д. Да. Он сказал: “Ich sterbe”. Я умираю.
К. С. Нет. Он сказал: “Ах, стерва”.
Н-Д. Вот как?
К. С. Да. Он сказал: “Ах, стерва”.
Н-Д. Что это значит?
К. С. Я полагаю, что он выразился относительно смерти. Он назвал смерть стервой.
 
 
Продолжительная пауза.
 
 
К. С. А когда умер я?
Н-Д. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году.
 
 
Пауза.
 
 
Н-Д. А я умер позже…
 
 
Завыла сирена. Все постепенно заволакивает дымом.
 
 
К. С. Откуда этот дым?
Н-Д. По-моему, вы обронили свою кубинскую сигару, когда выходили в уборную. Это пожар. Мы горим.
К. С. Нет, просто мы… просто это вечность… это огненная река – Лета… это копоть геенны…
Н-Д. Вечно вы со своими фантазиями.
 
 
Дыму становится еще больше.
 
 
К. С. Что ж! Дорогой друг! Предлагаю вам выпить… На посошок!
Н-Д. С удовольствием!
 
 
Выпивают. Пауза. Дым, воют сирены.
Все заволакивает дымом, в котором словно тают и растворяются фигуры, сидящие за столом.
На какое-то мгновение дым рассеивается и становится видно человека в длинном летнем пальто, с тростью, в пенсне, с бородкой. Только вместо привычной по фотографиям шляпы “Борсалино” на голове у него блестящая пожарная каска. Это – господин Чехов. Он улыбается, покашливает, покачивает головой.
 
г-н Чехов ( посмеивается, мурлычет себе под нос). Да-с, водевиль, а прочее есть гиль…Я опоздал?
 
 
Клубы дыма окутывают Чехова, скрывают его
Воют сирены.
На Останкинской телевизионной башне происходит пожар.
 
 

ЗАНАВЕС.