городской литературный журнал "Город"

 

 





 

Татьяна ЗДОБНОВА

 

 

Старуха и море

 

 

Дождь все лил и лил. Вот уже четыреста двадцать восемь дней лил дождь. Вот уже четыреста двадцать восемь дней я ждала тебя - ровно столько прошло с тех пор, как ты ушел в море.

Лачужка в дюнах покосилась, измокла, обветшала. От нее почти не осталось ни крыши, ни стен, лишь угловатый, с торчащими ребрами скелет да горсть соломы. Пламя в очаге давно погасло. Я ждала. Я смотрела на море: размытая нить горизонта и тяжелые облака.

Глаз мой приспособился к этому зрелищу, привык, незаметно врос в пространство морского пейзажа. Поначалу противился, метался, все искал что-то на горизонте. Как стучало мое сердце. Но вот уже много дней, как я перестала слышать этот стук. Все стало спокойным и размеренным, и это - другая жизнь. В ней ожидание стало основным инстинктом, только оно способно сохранить и продолжить жизнь.

И вот я каждое утро выхожу на берег, выхожу и смотрю туда, куда ты ушел четыреста двадцать восемь дней назад. Но теперь я не вижу ни горизонта, ни этих туч, ни редких птиц, безмолвно кружащих над волнами - ничего.

Густой, серый, пропахший морем воздух сочился внутрь глаза, заполняя радужку, окружая тьмой зрачок, утяжеляя его...

Так я жду.

Ночи текут незаметно. Вот и теперь ночь. Это я определяю по тому, как шумит море. Ночью оно становится иным, изменяет свой облик и свою сущность, меняет цвет, голос. Море - оборотень. Во тьме стальные волны больше не пытаются подавить собой все, не скрежещут. Море успокаивается. Таится. Вбирает звуки и полутона неба, потоки дождя, песок, ветер, голоса людей, живущих далеко отсюда, на склоне холма - их селений, засыпающих словно дитя под монотонность колыбельной. Море вбирает загорающиеся огни, коптящие лампады, неспящих женщин и мужчин, стоящий на привязи скот, настороженных кошек, замерших на насестах птиц. Все это съедает море, и как бы грозно оно не шумело, не рвалось - это всего лишь урчание желудка, переваривающего пищу, еще один день жизни на побережье. Море урчит, а дождь поглаживает этот вздувшийся, упругий живот.

Я лежу на чем-то, напоминающем постель. Лежу, закинув голову вверх, точнее, свесив с края моего ложа, и уставившись на брешь в стене - пробоину, оставленную бурей. Вплотную к лачуге стоит небо. Словно гигантский корабль с наполненными парусами - могучее чудовище, готовое выйти в море, чтобы, давя пространство, двинуться вперед в Пределы Красных Драконов. Или человек: воин, одетый в парадные одежды, с огромными, грубыми руками, - их неизбежной, всепоглощающей силой, - и тяжелым взглядом.

Небо дышит мне в лицо. Я привыкла к этому дыханию, оно больше не тревожит меня.

 

***

Днем я бродила вдоль берега, собирая пустые раковины - дома, покинутые хозяевами, оставленные жилища.

Подняв голову, чуть не ослепла от белизны: на небе вновь появились облака. Не тучи, а настоящие молочно-белые молодые облака. Каждый раз, когда они проплывают здесь, я вспоминаю детство: козье молоко, разлитое по столу, тонкой струйкой бегущее на платье, цветущие белым цветом деревья, рисовый оттенок кожи моей матери...

Непрекращающиеся дожди, жизнь, ставшая ожиданием, стерли из моей памяти многое, заставили вещи изменить форму, свойственную им, естественную, но сейчас я закрываю глаза и чувствую, как мы бежим: я и еще две девочки - мои подружки.

Мы бежим, высоко задирая колени, раскинув руки, пытаясь обнять весь мир - огромный, пронизанный нашим безудержным смехом. Летим над струящимся из-под ног запахом трав (теплым ароматом земли), сухими былинками и упругими, сочными стеблями готовых распуститься цветов. Мы быстры, мы маленькие юркие зверьки с блестящей шерсткой. Впереди деревья. Они цветут белыми цветами. Скоро мы добежим до них. Еще чуть-чуть. Ћдна из нас спотыкаетсЯ и падает. € тут же падают две другие. џ слышу сердце, кровь бешено пульсирует в висках. Нужно отдышаться, но мы смеемся. Приступ смеха не отпускает нас. Мы хохочем, хохочем... И все это - ...трава... плывущие облака... голос моей матери, оставшейся стоять у кромки Поля. Она зовет нас, кажется зовет. Мы прекращаем смеяться и затихаем. Шесть рук, шесть ног, маленькие сердечки, прерывистое дыхание...

Я хорошо помню нас троих, лежащих в траве: мы одинаковые, мы просто маленькие девочки, упавшие в траву. У нас разный оттенок кожи, у нас разный запах, у нас непохожие волосы и, должно быть, разные глаза, хотя сейчас мне кажется... Но это уже не важно. Воспоминания медленно покидают меня. Иду в воду. Когда я выйду, стекающие капли высохнут, оставив соляные полоски.

 

***

Просыпаюсь ночью. Иду посмотреть на море. Нужно посмотреть на море. Что-то тревожит меня. Что-то в груди. Жмет, сдавливает ребра, плавит их. Ах... как это больно. Жажда. Это жажда. Хочется пить. Нужно добраться до воды.

Теперь ночи стали жарки и удушливы. Словно любовник, в объятиях которого просыпаешься и чувствуешь лишь одно: надо вырваться, освободиться, перекатиться на другую сторону кровати, где простыни еще, быть может, холодны, где воздух не наполнен его давящим дыханием. Этот любовник властен и груб, и нежен, когда ему захочется быть нежным. Он - хозяин, он - господин, и все, что в тебе, и все, что вокруг тебя, принадлежит ему, все объято его сном, его горячим дыханием, его желаниями, его сильными руками. Ночь будет топорщиться иглами, словно морской еж, давить в затылок. И твое желание освободиться - мелко, и место его во впадинке под коленкой. Ты никогда не освободишься.

Таковы теперь ночи.

Но, слава богу, это тоже лишь мое. Слава богу, мой любовник давно ушел, и все, что осталось мне... Что со мной. Откуда эти странные мысли. Ведь он был совсем не таков. А может... Да, да - он был именно таков. Все мужчины такие. И все женщины такие. Желание освободиться непременно превращается в ожидание хозяина (его силы, его властных ласк, его руки на загривке), лишь только его паруса пропадают за горизонтом. Ведь именно так все случается в этом мире? Может быть... Может быть...

Я встала и пошла к дверям лачуги, голубеющему куску ночного, небесного шелка. Хотелось пить. Что-то ударилось о затылок. Ночная бабочка. Огромная ночная бабочка. Она сорвалась откуда-то с потолка. Слепая, крылатая. Ударилась о затылок, плечо. Отлетела. Безумная, оглушенная, слишком маленькая для столь большого мира, слишком трепетная и подвижная для его замкнутого пространства.

Вода в жестяной банке у порога была холодна. На губах оставался привкус ржавчины.

Море было спокойно.

Я уселась у входа в хижину, сложив по-турецки свои кости. Затылок упирался в дерево, в сухую траву, торчащую из позвонков постройки. Небо все такое же. Звезды здесь мертвые. Они не двигаются уже много сотен лет. Здесь их место - у каждой свое, предназначенное ей богами. Над моей головой - гигантское захоронение звезд, могильник, окаменелость. И так странно ощущать себя в нем способной двигаться, проводить пальцем по коже, песку, пить ржавую воду, вставать ночью, чтобы пережить столкновение с бабочкой. Все эти признаки жизни абсолютно никчемны в столь мертвом месте. Они - суть моего одиночества.

 

***

У моего Бога деревянное лицо. Тонкие бороздки, проеденные жуками-короедами, указывают на его возраст. Ему уже две тысячи лет. А может, значительно больше. Он родился, когда небо на востоке было пламенно-алым, а из страны Красных Драконов пленники еще могли вернуться живыми.

В честь моего Бога каждый год устраивалось празднество, и приносимым жертвам не было числа. Теперь осталась лишь статуэтка, болтающаяся на поясе. Мой Бог потерял могущество. Он ушел от людей.

...

Коты и кошки в селениях закрывают глаза, а ручные змеи сворачиваются клубком, обпившись парного молока.

 

***

Я помню лицо моей бабки - мутноглазой старухи с длинными редкими волосами, седыми и дурно пахнущими. Ее широкие скулы, покрытые мириадами морщинок - маленьких, хаотичных трещинок. Точно такими же были глиняные сосуды, слепленные плохим мастером. Если неудачно обжечь глину, то кувшин покрывается сеткой трещинок и обязательно разваливается. Черепки запекшейся грязи с вкраплениями крупного морского песка.

Таким же было и лицо этой старухи. Все время казалось: вот-вот распадется на мелкие кусочки и осыплется с глухим стуком на дощатый пол нашего дома.

Потом, я помню, и лицо матери становилось все больше и больше похожим на плохо обожженный кувшин. Это судьба. Это время. Каждая женщина повторяет свою мать.

Помню, как бабка рассказывала нам о других женщинах - тех, что никогда не повторят судьбу матери, никогда не состарятся. Тех, которые живут высоко в горах, среди камня и лунного света. Женщины-тени. Они питаются запахами трав и огнем, и никогда не спят.

Никто никогда не видел их, это одержимое луной, сведенное ее бликами с ума племя. Хотя все точно знали, что в ночь, когда Бог решит покинуть людей, они спустятся к морю, чтобы звать души умерших. И тогда из морских раковин, разбросанных по всему побережью, родятся дети, отличные от всех остальных детей: могущие видеть глубоко под водой и плавающие быстро, словно рыбы; крылатые, с перепончатыми руками и ногами, с серебряными волосами и агатами вместо глаз. Они опрокинут небо и сплетут из звезд ожерелье, чтобы нести его новому Богу.

Так говорила нам старая женщина с мутными, полузатянутыми бельмами глазами. О, как мы боялись ее рассказов! Но слушая их, больше, чем страх, я ощущала трепет, трепет от желания увидеть чудесное племя женщин, чьи лица никогда не покроются морщинами, а глаза не утратят сумасшедший огонь.

Теперь мне все чаще кажется, что эта старая легенда - сказка, придуманная для нас глупой старухой, а может другой глупой старухой, жившей в незапамятные времена, задолго до рождения моей бабки. Сколько раз Божество покидало наши края, а тени жриц все не спускались с гор и умершие не покидали Предела Красных Драконов. Кто может верить в эти россказни, кроме маленьких детей да безумных старух. Все знают, что Бог давно покинул людей и никогда уже не вернется. Ждать его бессмысленно. Это вряд ли кто может себе позволить.

Начался дождь. Время заползать в хижину.

 

***

С утра я чесала волосы гребнем из плавника старой большой рыбы. Они выпадают клоками. Они падают в песок. С каждым днем их остается все меньше и меньше.

 

***

Раньше сюда приходили люди. Поначалу часто - почти каждый день. Разные люди. Чужие мне люди. Они много говорили и все норовили заглянуть мне в глаза. Им так хотелось смотреть в глаза, а еще прикасаться, быть участливыми, быть добрыми, быть нужными. Меня выворачивало наизнанку. Меня била крупная дрожь. Особенно первые недели: я никак не могла привыкнуть к тому, что эти люди садились рядом, скрестив ноги, и грели руки над пламенем. А потом, согревшись, принимались гладить меня по волосам. И все говорили, говорили...

Они были разные - эти пришельцы. Одни - молоды и сильны, их глаза блестели, а голос, звучавший сначала так уверенно, вдруг начинал хрипеть и срываться, клокотать в гортани.

- Ты не должна жить здесь одна, совсем одна... Так не надо... Ты слышишь?... Ты ведь молодая... Ты красивая... Очень красивая.

Их руки подолгу задерживались на плече или около шеи, крепко сжимали затылок, влажнели. Я никогда не поднимала глаз.

И они быстро уходили. Хотя некоторые возвращались потом, наполняя пространство смутным запахом угрозы, речью, еще более быстрой, теперь уже резкой и злой. Им больше не хотелось гладить меня по волосам. Они все торопились и что-то говорили про дни, про время, но уходили. Теперь еще быстрее.

Другие были старше, много старше, но приходили все с тем же, хотя и говорили иначе и иначе гладили по волосам. Их глаза слезились, как брюхо пойманной рыбы, та же склизкая пленка заволакивала зрачки.

Бывало, они просиживали так подолгу: скрестив ноги, грея руки, гладя меня по волосам, говоря, а потом многозначительно замолкая, словно их молчание могло убедить меня в чем-то. Я хорошо слышала их молчание и их слова. Что ты ушел слишком далеко в море, туда, где Красные Драконы пируют каждую ночь, пожирая души тех, кто, опутанный тьмой и отчаянием, попал в их Предел; туда, где акульи глаза горят в небе вместо звезд и хорды тысячелетних рыб прогнулись, точно мосты между ними. Ты уплыл, повиновавшись морю, и оно так решило твою судьбу.

- Вон, видишь эти белые камни. Это души побывавших в Пределах Красных Драконов. Вот что стало с ними. Этим камням много столетий, как и твоему Богу. Но ведь твой Бог мертв. Ему больше никто не молится. Люди устали молиться тому, кто не может вылечить их старцев, избавить от голода их детей. Люди сожгли его идолы и теперь живут проще и легче. Они работают с утра до ночи и потому легко засыпают. Люди научились задабривать злых духов, и потому спят спокойно до утра. А с рассветом снова берутся за работу, чтобы легко заснуть на закате. И снова спать спокойно до самого утра...

Все эти старухи - их рыбьи рты, выпускавшие на поверхность тихие, жалобные звуки, говорили, что море не вернет мне тебя.

Потом они тяжело вставали и уходили. Никто из них не возвращался.

Так было сначала. А потом они перестали приходить. У меня начали шататься зубы, кожа обветрилась и загрубела, груди стали потихоньку терять упругость, опускаясь все ниже и ниже, щеки запали, а скулы стали остро выпирать, как ребра моей лачуги. Мы с ней становились все больше и больше похожи друг на друга. Наша связь крепла. Мы сплетались корнями. Без этого места теперь я не смогла бы прожить. Вырванная с корнем из одной почвы, я пустила их в другой, здесь, в мертвых песках побережья.

я привыкла ждать тебя под небом, в котором никогда не менялись созвездья. Грань Стрельца и Скорпиона навсегда застыла в его первобытном дне.

И я точно знала, что когда вдали покажутся паруса, я пойду к тем холмам, где когда-то цвели деревья с белыми цветами. Они должны цвести и сейчас. Я соберу их столько, чтобы усыпать несколько шагов от кромки моря до порога моей лачуги. Я вплету их в остатки волос, я натру их дурманящим, клейким соком тело, я украшу ногти и пальцы перламутром, соскребенным мною с морских раковин, а соски разотру до крови, чтобы их яркие пятна ослепили тебя.

И все старухи и дети, не говоря уже о женщинах и мужчинах, будут завидовать моей молодости и красоте. И тебе. Твоей удаче - вернуться оттуда, откуда не возвращался еще никто. Они возьмут тебя на руки и понесут, чтобы сделать новым Богом.

А я снова сяду в песок и буду ждать, возможно еще не одно столетие. Я никуда не уйду отсюда. Здесь мой дом.

Так я думала. Так я ждала.

Две ночи назад я видела женщин, стоящих на берегу. Я слышала их протяжные, зовущие голоса. Но ничего не произошло, и потому я лежу теперь, свесив голову с края кровати и любуюсь простой, привычной вещью - сочленением двух созвездий в одном, не столь уж и огромном небе. Мои руки странно белеют в темноте...

В одну из таких ночей, когда море успокоилось, поглотив все небесные струи, сюда пришел очень странный человек.

Его одежда была запятнана кровью. Он много ел и жадно пил. Смотрел на огонь в очаге, но не грел над ним рук.

Он о чем-то напряженно думал.

Он сидел в молитвенной позе, но уста его оставались недвижимы.

Он шагал туда и сюда широкими и тяжелыми шагами. Долго, часами мерил он пол моего жалкого жилища. Иногда он замирал, и тогда голова его падала на грудь, словно отрубленная.

Он молчал, не говорил ни слова. Он не смотрел в мою сторону.

За много часов, что пробыл он здесь, он ни разу не поднял глаза.

Потом он вышел, взял жестяной сосуд, наполненный дождевой водой, вновь переступил порог моей хижины и залил огонь в очаге.

 

 

 

© 2000 Copyright литературное агентство Вячеслава Смирнова 
Рейтинг@Mail.ru