городской литературный журнал "Город"

 

 






Виктор АЙСИН

 

Четыре огурца, пять рюмок и две мысли
Посвящается ноотропилу


Сначала мне в голову пришла мысль. И я понял, что это очень важная мысль. Но я ее забыл. И никак не мог вспомнить. Потом мне в голову пришла другая мысль. Она показалась мне еще более важной. И я ее забыл. И подумал, что это могла быть та же самая мысль. Первая. А может быть и нет. Потом я подумал, что судить о важности или неважности довольно сложно. То есть бесполезно. Критериев-то нету! После этого я выпил сто грамм. И закусил огурцом. И подумал, что главным может быть критерий эстетичности. А может и не быть. Но если он главный, значит вторая мысль была важнее первой. А может и нет. Потом я выпил еще сто грамм и закусил огурцом. Вторым. После этого я подумал, что если главным принять критерий эстетичности и если вторая мысль была более эстетичной, то именно ее и надо вспоминать. А если более эстетичной была первая мысль, то именно ее и надо вспоминать. Только сначала нужно вспомнить, какая именно мысль была более эстетичной. После этого я выпил рюмку водки. Третью. И закусил огурцом. Вторым. (Он был большой – от него осталось). Потом я подумал, что даже если я вспомню одну из мыслей, то ведь все равно не смогу знать какая это – первая или вторая. И не смогу сравнить. Но даже если я вспомню обе мысли, то не смогу определить, которая из них первая, а которая вторая. Огорченный, я выпил четвертую рюмку и закусил огурцом. Третьим. Мысли катастрофически не вспоминались. Я решил оставаться последовательным до конца. Даже если я вспомню только одну из пришедших мыслей, это все же будет лучше, чем не вспомнить ни одной. И ведь фифти-фифти, что я вспомню более важную мысль. Хотя и фифти-фифти, что я вспомню менее важную мысль. Тут уж как повезет. Я решил постараться вспомнить хотя бы одну из мыслей и, успокоенный ясностью задачи, выпил пятые сто грамм и закусил огурцом. Четвертым. Черт побери! Какая все-таки нелепость, что на последний пятый огурец мне не хватило ста грамм! Каких-то несчастных ста грамм! Боже, как далека от совершенства наша жизнь!

***


Молитва

Господи! Прости меня за то, во-первых, что я не верю в Тебя.
Господи! А во-вторых меня прости за то, что сердце мое остыло, как пирожок на холодном ветру, и я беззвучно гляжу вокруг сухими глазами, и не плачу, видя все это.
Господи! Если Ты простишь мне это, то остальные мои грехи — сущая ерунда, я их запросто отмолю.
Господи! Но если я не верю в Тебя, то как же Ты меня простишь?!

***

Memento mori

Мальчик Вася очень любил животных. Ему нравилось ухаживать за ними, кормить их вкусным кормом. Однажды весной в подвале он поймал маленького шустрого пушистого крысенка, и так полюбил, что дал ему свое имя (несмотря на то, что крысенок при поимке прокусил ему палец).
У мальчика Васи было восемь клеток для животных, но все они были заняты. В одной жил хомячок Петя, в другой – морская свинка Катя, в третьей – бурундук Дима, в четвертой – ворон Коля, в пятой – еж Сережа, в шестой – гадюка Клава, в седьмой – кошка Света, а в восьмой – жаба Маня. Поэтому мальчик Вася поселил крысенка в стеклянную банку со стальной крышкой. Для дыхания он наделал в крышке дырок, а в банку насыпал много вкусного корма.
На следующий день укушенный палец у мальчика Васи ужасно распух. В больнице, куда отвела его мама, добрый доктор очень огорчился и сказал, что у мальчика заражение крови, и спасти его невозможно. Целую неделю мальчик Вася тяжело болел, его все время рвало, а на его белом лобике постоянно блестел холодный пот. Через неделю он в мучениях умер.
Про крысенка в это время все забыли. Крысенок много кушал, а также писал и какал. Это продолжалось целую неделю. В конце концов, какашек стало так много, что они заполнили все свободное пространство банки, и крысенок захлебнулся ими и в мучениях умер.
Так безвременно в расцвете жизни умерли мальчик и крысенок, оба Васи.

***

Добрые дела

Жил человек один, который как проснется, так сразу добрые дела ему делать хочется. Прямо с самого утра, буквально еще даже не умывшись и не позавтракав. Прямо страсть какая-то нездоровая. Нет чтобы по-хозяйству что-нибудь полезное и нужное сделать, так ведь проснется, и сразу ему добрые дела подавай. Ужас! И как бывало ни старался перетерпеть, сдержаться – ничего не помогает. “Что за планида такая?! – думал человек с горечью. – У всех людей как у людей, а у меня...” И приятели ему тоже сочувствовали, тяжело ведь вот так, прямо с утра, за добрые дела браться. В общем, маялся человек тот страшно. Маялся, но терпел, потому что выхода из этой ужасной ситуации не видел. Бывало только рукой иной раз махнет в отчаяньи и горькую каплю из глаза уронит, да еще скажет: “Вот наказание Господне!” – и опять хочет добрые дела делать.

***

Абзац

Человек — существо, умеющее причинять боль другим, чтобы получить от этого удовольствие. Абзац.
И смешно и грустно, если подумать, как коротка и эфемерна наша жизнь. Абзац.
Переживания людей пусты и ничтожны, таковы же и их претензии, их честолюбие. Вся их вздорная и нелепая жизнь — только вздох, смешок, пламя, гаснущее на ветру. Абзац.
Может ли некто высший питать интерес к человеку, беспокоиться, счастлив ли он, богат или беден, любит ли его невеста, пользуется ли он должным успехом в обществе, оправдываются ли его мечты о карьере, преуспеет ли он на политическом поприще? Абзац.
Пардон! Но ведь существует данность, за границы которой человек не может выйти. А вот внутри-то этой данности он может быть выше или ниже. И он может стремиться и становиться выше. Или ниже. Абзац.
Пардон! Человек не в силах уйти от первого же поступка, совершенного им еще в младенчестве?! Абзац.
Пардон. Абзац.
Вы уныло размножаетесь и столь же уныло истребляете друг друга. К чему? Вы все время боитесь и пресмыкаетесь. И презираете себя за то, что боитесь и пресмыкаетесь. Первый человек уже был лицемером и трусом и передал свои лицемерие и трусость потомству. Абзац.
Все бросали в нее камни, и каждый следил за соседом. Если бы я не поступил как другие, кто-нибудь непременно показал бы на меня пальцем. (...И я бросил в нее камень, хотя в глубине души и жалел ее.) Абзац.
Монархии, олигархии, демократии, теократии — любая власть основывается на коренном недостатке людей. Суть его в том, что человек не верит другим людям, но, трепеща за свое благоденствие и свою жизнь (и лелея свое честолюбие — что является жутчайшим противоречием), делает все, чтобы подладиться к ним. Абзац.
Пардон! Значит, мир держится на тех, кто не подлаживается! Абзац.
Беспрерывный самообман. Абзац.
Пардон! А тупые сытые полуживотные? Они умеют самообманываться? И в этом секрет их счастья? Абзац.
Нет ничего. Все — только сон. Нет ничего, кроме пустоты и тебя. Абзац.
Но ты — это тоже не ты. Нет тела твоего — есть только мысль. И меня тоже нет. Я — порождение твоей мысли. Абзац.
Ты единственная на свете мысль. Никому не дано ни изгнать эту одинокую мысль, ни истребить ее. Как ты не понял, что существуешь один-единственный в вечности. Абзац.
Вселенная наша так нелепа и так чудовищна, как может быть нелеп и чудовищен только сон. Абзац.
Это всё. Абзац.
Абзац.
Абзац.
Абзац.

***


Коллективное подсматривание за закатом из окна
Б.С.


Закат прилег и стал лежать на горизонте. Я за ним подсматривал. И Борис Серафимович за ним подсматривал. А закат лежит и лежит. Долго. На моих часах прошло три часа. На Бориса Серафимовича – шесть. Потом мои встали. А закат начал ворочаться. То боком повернется. А то вообще неприличными сторонами тела. Иногда лицом. А на спине у него татуировка. "Не забуду Борю раднова..." – и дальше непонятно. Борис Серафимович по складам прочитал. И сплюнул жолтаю сваёю слюною. А закат повернулся спиной и пукнул. Прошло четыре часа с минутами. Борис Серафимович сказал, что он кое-что уже понял. Но хочет в туалет. И вроде нельзя отлучиться – надо бы дождаться. А закат вообще встал на карачки. "На четвереньки", – поправил его Борис Серафимович. Он уже сходил до ветру. В ответ он показал язык. Он был такого цвета, как в книжках про закат пишут. А Борис Серафимович сказал: "Больной! Скажите "му"!" Он уже злился. Плевал в оконное стекло. И мух сшибал кончиком ногтя. Я уж про себя не говорю, тут вообще полный (неприличное слово). И мы ждать устали. Его. А он верхушки елок обломал. Тут Борис Серафимович сказал: "Все!" – и ушел. И я сказал: "Все!" – и ушел. И закат сказал: "Все!" – и ушел. И все.

***

...А я дальше думаю
(Письмо Федора Бидонова в Российскую Академию Наук)

Открытие, между прочим, совершить не так-то уж чтобы и сложно. Я это недавно понял и вам советую не тянуть, а побыстрее понять, чтобы осталось время на остальное. Я тут пишу "я" – так это я про себя. Меня зовут Федор Бидонов. Проживаю в городе Закатинске что в нижнем течении Брысьлы. Значит, я сделал открытие. В чем оно заключается. Дело было так... Можно, конечно, сразу про открытие, но тогда будет непонятно, что откуда взялось. Поэтому про открытие в конце. А в начале все про то, как это происходило, и чтобы открытие было как логический итог того, что происходило. Вот так. Было лето. У меня довольно понятный почерк, поэтому думаю, что все слова понятные. А если что не понятно – можно додумать. Так, было лето. А лето-то у нас всегда жаркое. На работу с утра идешь – хорошо – прохладновато. А с работы – духотища. Живность всякая хрюкает, квакает. Но лениво так, нехотя. Потому, духотища. Даже листья на деревьях лениво висели. А работал я тогда... Или нет, в конторе уже. Потому что из библиотеки ушел. Надоело. Конечно: читателей было пятеро, и все. Трое (это женского молодого полу) – только про любовь читали. Бабка одна – энциклопедию. До восьмого тома при мне дошла. Читать-то читала, а вот я видел, как она поросенка своего хворостиной стегала. Как ребенка. Разве ж можно так? Живое ж, бляха, существо. Она троих поросят держит. Ну и там курей, уток. А пятый был учитель. Этот только детективы читал. Наскучило мне. Но истоки-то открытия там, небось, в библиотеке и лежат. Слово есть такое сложное – фило что ли генез. А потом в контору ушел. Хорошо. Тоже, правда, скучно. Ну вот с конторы-то все и началось. В библиотеке я был сам-один: ни начальства тебе, ни читателей. Пятеро их было. А начальства – одна завклуба – Софья Игнатьевна такая. Но у нее до меня и дела не было. Сижу, книжки листаю. А она: кружки там всякие... Ну, неважно. Пела хорошо. Слышно было очень даже далёко. Если бы не скучно, я бы и посейчас там бы сидел. А в конторе сразу нервы пошли. Хоть денег и побольше платили. Даже Ленка – это жена моя – довольна была. Хотя она обычно сердитая. Чтобы я поменьше читал, а больше по хозяйству. Ну, устал. Завтра теперь продолжу.
Так, будем продолжать. Нервы пошли в конторе. Главбух-то хороший был. Семен Поликарпыч. Спокойный такой, в очках. А я люблю спокойных людей. А то беспокойство, беспокойство, а потом глядь: о чем беспокоился, на то вообще можно было наплевать. И эта мысль уже тогда во мне произошла. И я стал про нее думать. Даже в книжках искал про это. Ничего не нашел. То ли книжек мало у нас, то ли вообще про это нигде не написано. Ну, не нашел, а мысль все-таки сформулировал. Я всегда так: даже если застопорилось, все равно это обязательно сформулирую. Чтобы не пропало. Мало ли, вдруг что-нибудь интересное из этого потом выдумается. А может и не выдумается. Так вот: нету ничего такого слишком уж важного, о чем стоило сильно бы беспокоиться. Потом, правда, подумал, что может быть что-то и есть, но я не встречал. И если про глупые мелочи не переживать, то про важное сразу поймешь, что оно важное. Тут уж, пожалуйста, переживай. И стал я думать дальше. И еще к художнику заходил. Он у нас в школе стену расписывал. Еще говорят – наркоман. Да, курил он при мне беломорину какую-то длинную. Мне тоже предлагал, но я отказался. И я ему все рассказал – про важное и неважное. А он сказал, что я иду по протоптанному пути. Но иди-иди, – говорит, – Шпиноза хренов. Может крышу свернешь. И потом что-то еще непонятное говорил. И еще сказал, что он в юности своей нежной слишком много читал, поэтому ему заново все это проживать неинтересно. Поэтому он курит травку – это которое наркотик. А в вашем Засранске, – говорит, – ты тут один такой Диоген е…учий. Будешь, – говорит, – много читать – на травку потянет. И смеялся очень долго. А я не боюсь. Я вот забыл написать, почему я про беспокойство стал думать. Потому что в конторе у нас работала Валентина. Учетчица. И все время она в плохом настроении. Я думал сначала, что может быть что-то не так. Она на меня сразу нехорошо зыркнула, когда я только пришел. Поликарпыч объяснял мне про трудовые эти обязанности – по работе. А она вошла и – зырк! Зло так. Ну, зыркнула и ладно. Так она и потом все время со злостью ко мне. Ну и к другим, я потом увидел. Ну и я тоже начал на нее злиться. Просто так. И мы недели две мимо друг друга ходили – зубами скрипели. Со стороны, небось, смешно было смотреть. Но мне было не до смеха, потому что, как увижу ее, нужно было сразу зубами скрипеть и глазами вращать. А раньше, до конторы, мы с ней и не знакомы были вовсе. И настроение у меня было ужасно противное. А Ленка – дома – только довольна была, потому что я в таком настроении думать и читать не мог. По хозяйству занимался. Шурку – это сынча мой – под руку подзатыльник отвесил. А Ленка говорит: “Во, хоть воспитанием сына занялся”. А что, я и так занимаюсь – на ночь ему Пушкина читаю. Александра Сергеича. А потом я случайно подумал: что это я сержусь и сержусь?! Может у нее неприятности какие или характер сроду такой. Может ей плохо, вот она и злится на меня и на всех в том числе. Так ей же просто посочувствовать надо, пожалеть ее. И стал к ней лучше относиться. А она пуще того злится: чего это я к ней так хорошо, когда она ко мне так сердито?! Не понимает и злится значит. Тут бы мне и радоваться – победу праздновать. Эк, мол, я ее уел! Я и начал, а потом понял, что это еще хуже. Потому что получается, что я к ней такой хороший только для того, чтоб ей больней было – из ехидства, значит, и злобы. И стало мне стыдно и горько за всех за нас, за людей. Что мы даже просто пожалеть по-человечески не можем. Я к ней теперь очень хорошо отношусь. Сочувствую. А она все сердится. А я не из-за того, чтоб она сердилась. Просто отношусь и все. Гарику рассказал (это художник тот), так он говорит, что я идиот, что обращаю внимание на какую-то дуру стервозную. Ты бы, – говорит, – лучше бы зарезал ее. Или трахнул. А лучше всего делай вид, что ее вообще нету. Но я не согласен. Она же есть. И еще думал-думал и понял, что жизнь происходит так, как сам внутри себя ее живешь. Гарик сказал – старо, а я дальше думаю. А у Гарика тоже неприятно на душе, но он же держится, по-человечески себя ведет, не как Валентина. Ну ладно. Отдохнем пока.
Сегодня Шурок забежал в избу и как заорет с порога: “Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!!” (А мы с ним с утра на рыбалку ходили, потому что суббота). Ленка с тещей ужасно перепугались, думали и вправду. А это же из Пушкина. Запомнил. Ох, Шурок мой, сопливый. Влетело ему, конечно, от Ленки. Теща, кстати, у меня верующая. Я ей как-то по-умному сказал, что снаружи человека ничего трансцендентного нету. И Бога, значит, снаружи тоже ни у кого нету. А есть все только внутри. Это тоже вроде мое открытие. Так она меня чуть ухватом не пришибла. Думала, что трансцендентное – это матюк. А это термин же такой! Вообще, теща у меня не скажу, что вредная, а все-таки теща. Ну вот. Задумался я потом еще про Валентину. Ведь она не перестала быть сердитой. И на работе из-за нее постоянно все злые. Тут и так дебет с кредитом не сходится. Да еще она ходит – кажется вот сейчас за ногу укусит. Я же говорил – нервы из-за нее постоянно на работе. Один я стал относится к ней хорошо. А толку-то вроде все равно никакого. И я подумал, что никакого результата такое мое отношение не дало. А потом подумал и понял, что все-таки результат есть. Я ведь не только к ней, а ко всем в том числе ласковей стал относиться. И к соседям, и на работе, и к теще. (Хоть ко мне по-всякому относятся, некоторые даже обзываются). И мне духовно стало житься лучше. Даже на работе всем стало, кажется, легче. Несмотря на Валентину. И, значит, не от нее зависит, а от меня самого. Чтобы все стало получше. И не от кого-то еще. Вот тут, как говорится, и зарыта собака. Потому что, если только от меня зависит, значит и вся жизнь всех людей и природы тоже зависит только от меня. Я даже эксперимент сделал такой философский. Стал нарочно на Семен Поликарпыча злиться (как Валентина на меня и на всех в том числе). Тяжело было, потому что он хороший, спокойный такой человек. Ну вот, он сначала ничего. Не понял. Потом ошарашился. А потом стал тоже злиться и даже материть меня иногда. Ну, долго я не вытерпел. Рассказал ему все как есть. Ох он плевался, мудаком меня обозвал. Ну ничего, мы потом поллитру раздавили – и все хорошо. Он даже потом сказал, чтоб я дальше думал, говорит – верю в тебя. Жаль, что с ним нельзя про философию говорить, потому что он не любит про всякие абстракции разговаривать. Он сразу начинает неспокойным быть, мигает часто и назад почему-то оглядывается. Хотя обычно очень спокойный. Эксперимент, значит, удался. Я потом Гарику докладывался, он назвал меня достойным учеником Гаутамы. Это Будда. Но я про него мало читал. Книжек потому что мало. Ну вот, я тогда и подумал, что если от меня самого все так сильно зависит, значит человек – это только его середка, а все остальное, даже космос – это как бы его тело. Я здорово этому удивился. Но все-таки поверил. И даже когда на кровати поворачивался с боку на бок – чувствовал, как весь космос в том числе приходится вместе с собой ворочать. И галактики всякие друг о дружку трутся. Очень даже трудно было первое время поворачиваться. И жутковато даже. А потом ничего, привык. Так и хожу теперь вместе со всем космосом, как ни в чем ни бывало. Даже интересно. А Гарик дорисовал вчера свою стенку и уехал. Не с кем мне теперь про философию говорить. Заплатили ему вдвое меньше обещанного. Потому что он что-то там не то нарисовал. Я видел. Интересно. Иванушка-дурачок у него там... странный такой. С кубиком Рубика. И Баба-Яга... ну тоже странная. А Змей Горыныч вообще на лугу пасется, как корова. Одна голова даже мычит. И много там еще чего. А директор школы очень почему-то рассердился. Он вообще – этот директор – такой. Не-е-е... как бы это сказать... Нехороший. Меня, например, Христосиком обзывает. А сам липу спилил у школы. Сказал, чтоб спилили. А вторая сама уже давно засохла. Говорит, – свет загораживает детям в классы. Плохой он. А сухую не спилил. Вот Гарик тоже меня обзывает. Занудой, например. Так я ж на него не обижаюсь. А на директора обижаюсь. Ну вот, он рассердился, а Гарик только ухмыльнулся. Взял свою сумку драную с красками и уехал. Жаль. Он хороший, зря что снаружи всегда сердитым кажется. Он сказал, что завидует мне. Потому что я простой очень. И говорит, что в Библии написано: "Чем больше знаешь, тем ну его на фиг". (Только я думаю, что там "на фиг" не может быть, потому что вроде как мат). И еще сказал, что раньше он ничего не знал, зато любил всех подряд. А теперь все знает, да толку никакого. Не уподобляйся, – сказал. Ну вот, он уехал, а я дальше думаю. Только вот все застопорилось у меня и перепуталось. Какая-то недопонятливость. Может это вообще нельзя понять? В смысле, невозможно. Но думать-то все равно надо. Хотя и получается, что открытие мое неправильное. И зря я вам все это написал. Ну да ладно, я еще буду думать и вам тогда напишу, что получилось. А сейчас мне нужно к Валентине сбегать, яблок отнести – заболела она. Да и крышу надо подлатать, а то Ленка мне скоро все мозги проест. Так что извините.


На этом и до свидания.
С уважением Федор Бидонов.

***


Что такое бесконечность
(отвлеченное размышление о бесконечной сущности конечных явлений)

ем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. делаем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. делаем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. делаем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. делаем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. делаем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. делаем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. делаем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. делаем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. делаем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. делаем паузу. выходим в коридор. возвращаемся на кухню. поднимаем крышку чайника. не кипит. странно. по меньшей мере странно. чайник должен кипеть. дела

***

Автобиография

Ходил по городу с топором в поисках подходящей старушки. А старушка сейчас какая? Не та пошла старушка. Бедная, седенькая. Нагляделся. Аж заплакал. Бросил топор. Ходил по слякоти. Искал работу. Пошел в инофирму. Там сказали — работать надо. Много и хорошо. Эгэ — подумал. А жить-то я когда буду? Стал жить. Голодно. Пошел в сторону Урала. Там не сытней. Да ведь еще и холодней. Пошел обратно. Торопился. Кушать хотелось. Помру — думал. Пошел в деревню. Там пьют. Спрашивают — какой нонче съезд партии? Какой — спрашиваю — партии? Родной! Вэ Ка Пэ и маленькая бэ. Эгэ — подумал. И вернулся в город. Ходил по улицам. Что делать думал. А жизнь по капелькам идет и уходит. Аж страшно. Хотел найти свой топор. Сп…дили. Почесал затылок. Ну правильно — что ж ему, век в луже валяться? Торопился куда-то. Что-то же надо делать. Надо что-то делать? Пошел чем-то торговать. Стало стыдно. Ушел. Хоть с голоду подыхай. Не хотелось. Что-то надо делать. Думал. Ничего не придумал. Стал жить просто так. Кушать хочется. Но живу. Идет дождь, а я все живу.

***

Вся история
Посвящается С.С.

Вы уже прочитали первую фразу. В ней 25 букв и одна точка. О чем это говорит?.. Слушай, ничего, что я тебя на "Вы" называю? Ладно, в конце концов, это дело десятое. А вот 25 букв и одна точка – это уже важно. Очень важно. А началось все с чего? Сейчас вспомню все с самого начала. Это случилось на поверхности земли в большом, среднем или маленьком городе. Я влюбился в одну милую девушку. Но она оказалась умнее, чем казалась. Поэтому не ответила мне взаимностью. А вышла замуж за одного типа. Который в детстве ударил меня по голове мастерком. После этого у меня время от времени побаливала голова. И я заплакал. Одновременно с моими рыданиями восходил месяц. А незадолго до начала рыданий село солнце. До этого оно взошло. Конечно, это не так интересно. Но чтобы понять всю историю, нужно услышать всю историю. И понять. Я вот в который раз слушаю, а все никак не могу понять. Когда она вышла замуж, я уехал в другой большой, средний или маленький город. И влюбился в другую милую девушку. Но она вышла замуж. После этого я уехал в третий большой, средний или маленький город. И влюбился в третью милую девушку. А до этого я приехал из первого большого, среднего или маленького города. Этой милой девушке я сказал, что хорошо было бы нам пожениться. Мы могли бы каждые выходные ложиться в постель и делать такие движения, которые обычно делают. Но я добавил, что это невозможно. Потому что я так давно не делал этих движений, что забыл, как они делаются. А она сказала, что да. Но невозможно. Потому что она не может делать движения с человеком, который уже дважды хотел делать движения. Тогда я ударил ее в лицо. А она ударила меня в пах. И я уехал в первый город. Иду по улице и вдруг вижу, что четвертая милая девушка, с которой я должен был в этот день познакомиться, лежит пьяная под забором. Я огорчился. И решил вовсе с ней не знакомиться. И уехал во второй город. Там я встретил пятую милую девушку. Но не узнал ее. И из-за этого не познакомился. Огорчился и уехал в третий город. Там меня забрали и заперли. Тут. Перед этим я специально ни с кем не знакомился. Чтоб сидя взаперти ни о ком не грустить. И вот, надо же, все равно грущу. А вы разве не грустите? Мне, кстати, пора на процедуры. А вам, кстати, не пора на процедуры?

***

Сказка об одноцветном коте

Один длинный сердитый художник, который не любил умываться, но любил плеваться, сморкаться, ругаться, ковыряться, сало, пиво и животных, уехал по своим делам в другой город.
А его кот остался дома и очень страдал от одиночества. Он причитал, постанывал, а иногда оставлял следы своего расстроенного разлукой пищеварения в углах и закоулках.
Однажды он нацепил на нос очки художника и, почесав за ухом, спросил проходящего мимо прохожего человека (тоже, между прочим, выдающего художника):
– Скажи! Вселенная замкнута или треснута? – на что проходящий мимо человек упал на ж... и прошептал нецензурное слово.
Тогда кот выдернул из хвоста седой волос (сам-то он был весь черный, как небытие) и с придыханием простонал:
– Вот уже и виски седина посеребрила, а он все не едет.
А в это самое время (ну не телепатия ли?!) художник за тыщу верст от дома подумал:
– Все же Вселенная скорее выпукла, чем воткнута...
И коту после этих его слов стало легче переносить разлуку.

***

Семейный альбом старого холостяка

Наверное где-то рассвет бывает золотым или каким-то там еще... голубым. А ко мне словно пьяное мурло в окно свою ряху сует. Жизнь скоротечна (как чахотка), ах, и все такое. Пора вставать. Пролетарий уже шаркает драным шлепанцем по общей комнате, будит всех и меня: "Вставай, проклятьем заклейменный", – шумит водой в умывалке. Вчера мы нажрались? Йес. Было. Сначала мы гуляли с девушкой и цветком под мышкой. С этими дверями мне ни в жисть не разобраться. Кажется, я решил так: через раз. Один раз ее пускаю вперед, второй раз сам иду. Ей попадались двери с тугими пружинами. Я не виноват. С этими девушками... Они либо глупы, либо таинственны. Наверное, и то и другое. Мы смотрели видео Паркера, я сморкался исключительно в платок. Да. Однако, пора на работу...
Послушай-ка! Ты мне надоело!..
Разговорчики!
Ты нудное, мое второе Я.
Я первое Я, это ты второе!
Ну да, еще чего...
Ладно-ладно, что за грызня между своими. Пойдем лучше почистим зубы нашему усталому телу.
Пойдем-побредем...
Господи! Как зеркалу не противно такую физиономию иметь?! Как его не стошнило до сих пор? Ну вот, вечно всю раковину оплюют и зубной пастой изъелозят. Суки. Зачем девушка обвела глаза траурной рамочкой? Забыл спросить. Постеснялся, точнее. Ну и что, зато она знает такое красивое словосочетание как "разношерстная компания". Это уже немало. Знает – это ерунда, главное – применяет. Это очень о многом говорит. Поверь мне. Вот если бы еще... Нет, ну это, конечно, неосуществимая мечта. Есть такое словосочетание – "нимало не смутясь". Ну нет, конечно, нет. Это было бы слишком хорошо. ИдеЯльно. Нельзя от материального мира требовать идеальности. Бриться – к черту. Завтракать – холодильник открыть и заплакать. Это как надежда на завтрашний день. Начну жить насыщенно и эстетно. Не буду сутулиться и курить. Открываю – прошлогодний маргарин и томатный соус. Вот так. Завтра – это не время, идиот, а качество. Тебе любой трудящий с умственным видом скажет, что ум – это простое изложение сложных мыслей, а не наоборот. Будь проще, старичок. Гляди вперед и вбок веселыми открытыми глазами. Жуй хлеб, пей чай (китайская фраза), люби Отчизну, пусть неразделенно. И я, нимало не смутясь, позавтракать совсем уж собралась... лся. Вот уже уборщица идет. Здрасте-здрасте. Старуха! Ты годишься только на сациви! Нет, не вслух, а то шваброй зашибет. Слова прячут пустоту и глупость. Но ведь и молчание прячет то же самое. Спасибо, аппетит у меня действительно приятный, было бы куда его применять. Что вы говорите? Вещи? Да, тут всякий хлам складывают. Ну возьмите что вам нужно. В хозяйстве пригодится. О! Вам это подойдет. Нет, я думаю ничего страшного – раз здесь лежит, значит ненужное. Что вы говорите? Альбом? Да, это интересно, дайте-ка посмотреть. Та-ак. Это по всей видимости семейный альбом. А! Вот надпись: Панин Иван Акимович. Э-э, так это же Акимыч! Как, он умер?! Ну да, я знаю, что он ушел на пенсию и поселился в этом... в богадельне. В доме престарелых по-советскому. Ай-ай-ай! И давно? Угу. Это сосед, наверное, его вещи выставил. Ай-ай-ай! Пока ты, старуха, годящаяся только на сациви, как самка шакала копаешься в вещах бедного-бедного Акимыча, я с альбомом под мышкой смоюсь к себе в комнату. Эх, Акимыч-Акимыч, я ж тебя прекрасно помню. Ты был такой толстенький маленький старикашка... Я помню тебя. Где же ты сейчас, Акимыч? На каких-таких райских пасешься лугах? Только не отвечай, а то я испугаюсь.
А помнишь, Акимыч?.. Был какой-то праздник или просто выходной. Все шлялись туда-сюда без дела, кто в гости, кто в сортир... А ты отлавливал нас по одному и заводил к себе, наливал стопарик и мы пили за всеобщее разоружение и за наше здоровье. Потом ты достаточно набрался и перешел с бутылкой в общую комнату. Я подсел к тебе ради компании. Соседи смотрели на нас скептически, так как уже послали гонца за водкой. Потом ты сказал, что ты на самом деле обмываешь вставленную накануне искусственную челюсть, а на праздник тебе насрать. Потом ты признался, что челюсти новые и жмут. С сыновьей почтительностью я предложил тебе нажать снизу на подбородок и сверху на голову, чтобы челюсти сели надежней. Ты обиделся? Да, ты обиделся. Потом мы заспорили о чем-то важном... о Никарагуа или о Гондурасе. Ты был красноречив и убедителен. Потом у тебя выпала какая-то из челюстей, но ты, в пылу спора, даже не заметил. Ты ругал, я помню, ты очень ругал империалистов. Досталось им. Я деликатно указал тебе на происшедшее выпадение челюсти. Ты не поверил. Тогда я показал пальцем на лежащую на полу челюсть и сказал, ты хочешь сказать, что это не твоя челюсть? Чья же она, может быть моя? Ты наощупь проверил внутренность рта и сознался, что это действительно твоя челюсть. Непонятно, когда она успела упасть. А я сказал, что грохота было много, но ты не слышал, потому что ругал империалистов. Тогда ты попросил меня помочь вставить ее обратно. Но я сказал, нет уж, увольте, я не инженер человеческих ртов, давай я ее ополосну под краном, а ты сам вставишь куда надо. Но челюсть почему-то не лезла (может быть это действительно была чужая челюсть?) и ты отнес ее в свою комнату и вернулся доспорить про Гондурас. Ты помнишь, Акимыч, как это было? Только не отвечай теперь, я риторически вопрошаю. Для красоты слога.
А сейчас тебе не нужна ни водка, ни челюсти, и я с содроганием сердца открываю твой старый альбом и на первой странице вижу фотографию. И с содроганием души я вижу, что это не ты в молодости, а это я нынешний. Чтобы окончательно в этом убедиться, я, спотыкаясь о стулья, бегу в умывалку и смотрю в зеркало. Так и есть! Я бегу обратно, снова спотыкаясь, и, не расплескав, доношу в памяти изображение в зеркале и сравниваю его с фотографией. Акимыч! Что происходит? Кто этот молодой человек со спокойными глазами, с отраженной в них непоколебимой уверенностью в собственное бесконечно прекрасное будущее? Чье прошлое, твое или мое, догоняет меня и жестоко жалит в самое сердце? И зачем мне твое прошлое (если оно твое, а не мое), когда я со своим настоящим не в силах разобраться? Что происходит? Акимыч!
Падает на пол альбом, грохочет металлическими страницами и выбрасывает из себя листок с пятью фото 3х4, уголок справа. Шестая фотография вырезана из шеренги. Вот это, я точно вижу, Акимыч, – это ты. Круглая лысина вместо русых волос и обвисшие щеки вместо лекально очерченных скул. Это ты, толстенький маразмирующий старикан, любящий выпить и проевший в этой жизни все до последнего зуба. Это не я.
Теперь – спокойно! – открываем альбом на первой странице и испытующе глядим в глаза молодому человеку. Не дыши в ухо, Акимыч, не люблю! Молодой человек на месте, и все тот же. Только по-прежнему непонятно, кто он. Переворачиваем страницу – она цепляется за воздух, поднимает пыльные холодные вихри недель, месяцев, лет...
На снимке молодой человек с девушкой. На другом – девушка одна в окружении намалеванных Деда Мороза, елки, поезда, Спасской башни, голубя с письмом в клюве, звезд, неба и надписи "С Новым Годом". С обратной стороны фотография надписана:


Новым
годом тебя
поздравляю. С
Новым счастьем на
новом пути. Все прегра-
ды тебе пожелаю. Без
малейшего горя пройти.
Под звуки танго в час веселья
желаю встретить Новый год.
Пусть звон наполненных бока-
лов. Подскажет вам, что
кто-то ждет.
Яркого, долгого, сильного счас-
тья. Радостной, нежной любви
и мечты. Жизни счастливой
без туч и ненастья.
Вот пожелания мои.
Ване от
Лили".
Я вглядываюсь в ее лицо. Но бог ты мой! Это же не какая-то неизвестная Лиля. Это наивная девушка Рита из текстильного техникума. Очень веселая. Мы с ней... Ну, неважно. Я был в нее влюблен. Кажется, и она в меня. Почему-то я уехал. Уехал по распределению – вот и все. Мы переписывались.
Но это же альбом Акимыча, и в нем не моя, а его судьба. Э-э... Просто в молодости мы с ним были знакомы и ухаживали за одной и той же девушкой. Он за Лилей, а я за Ритой. Потом я уехал по распределению в Шоптыкуль. Это невообразимо далеко, это черт знает где. А Акимыч женился на Лиле, жил долго и счастливо и умер в окружении плачущих детей и внуков, а не замшелым холостяком в доме престарелых. А с Ритой переписывался я. Мы любили друг друга. Потом... Вот последняя фотография, которую она мне прислала. Письмо не сохранилось. Она смотрит как-то особенно... за меня... сквозь меня... словно не она, а я, смотрящий на нее, – плоское изображение на бумажном прямоугольнике.
"На
память
другу Ванюше
от Лили.
Вспомнишь
спасибо. Забудишь
не диво. В жизни
случается всякое".
Но постой, Акимыч! Ты, оказывается, еще и подлый старик. Ведь перед отъездом в Шоптыкуль ты уже знал, что Лиля зачала от тебя во чреве своем? Ты это чувствовал. Ведь чувствовал? Всякий раз, когда она пыталась об этом заговорить, ты понимал это по ее глазам и тут же начинал скакать козлом, выкидывать коленца, нести чушь, звать Лилю в кабак, в кино. И все это время избегал ее взгляда. Куда ты смотрел, старый трусливый подонок?! Лишь бы не в глаза! Потом уносился якобы по делу – к приятелю за конспектами или еще куда-нибудь. Ложь была всякий раз новой, но неизменно оставалась ложью. Ты ждал отъезда. Так было, Акимыч? Так. Ты уезжал 24-ого, а Лиле сказал, что уезжаешь 25-ого. Ты добился своего: она так и не успела сказать тебе о том, о чем ты уже и сам знал. Ты оставил ее одну – маленькую одинокую девочку. Одну со своими проблемами и с твоим будущим ребенком. Ты молча уехал, сбежал, посчитав это лучшим выходом. А ей что оставалось делать? И что она сделала? Акимыч! Ты ведь этого не знаешь. Ты не знаешь, есть у тебя на свете ребенок или нету. Ты умер в своей богадельне, так и не узнав, осталась ли здесь твоя плоть от плоти. Ведь не знаешь?! Или это я так умру? О! Рита! Рита! Как я боялся глянуть в твои глаза, в которых еще светилась капелька надежды, но уже разверзлась пропасть предчувствия предательства. Какого предательства?! Ведь я никогда ничего ей не обещал! А она ничего не требовала. Только смотрела так... Черт возьми! Есть у меня сын или нету?! Отвечай, Акимыч, подлец! Или дочь? Я имею право знать!
Итак, ты уехал в Шоптыкуль. Что было дальше? Дальше ты работал. Вот фотография есть:

"Память
о ноябре 19..г.
коллектив незабы-
ваемых коллег".
Ты работал и работал. Знакомился и расставался с женщинами. Играл в карты. Спал. Ходил в кино. Потом переехал в другой город – такую же дыру как и Шоптыкуль. Там тоже работал... Потом снова переехал. Потом попал в наш город. Поселился в нашей общаге. Работал. Читал газеты. Пил. Боялся соседа напротив – сумасбродного громилу. Где-то жила Лиля, и, может быть, рос твой ребенок. А ты работал, спорил о Гондурасе, пил водку. В отпуске пропивал то, что не успел пропить за год... Постой, Акимыч. Неужели вся твоя огромная и самая главная в мире жизнь помещается в такой маленький клочок фраз? Словно в обрывок старой газеты. И кто там следующий шагает по корявым буковкам из верхнего левого угла в нижний правый?
Акимыч! Ты ведь человек! А жил... непонятно как. А умер как пес. Это несправедливо. Это нужно исправить. Жизнь не должна быть фарсом. Тебе следует воскреснуть и вернуться на землю. У тебя здесь еще слишком много дел. Нужно разыскать Лилю и Риту. А вдруг она не сделала аборт? Да даже если и сделала... Еще тебе нужно получить по мордам от соседа. Ведь он, наверное, так жалеет, что ты умер раньше, чем он успел это сделать. Много, много дел еще...
А сейчас... ведь ты опаздываешь на работу. Вот стучат, открой дверь.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте.
– Мне нужен Иван Акимович Панин.
– Да. Это я.

***


Опус № n-1

Пункт №1 Усталость вечернего путника.
Закат, как костер, брызгается первыми тусклыми звездами. И дорога как старый шрам. Небо. Вечер – озноб после жара. Больной еще не умер. Камни устало лежат вдоль дороги. Лицо шершаво на ощупь и горячо. Обувь снята – от ног исходит ужасный амбрэ.

Пункт №2 Какоскопия.
Труп существует примерно столько же, сколько и человек. Впрочем, нет. Вдвое больше. Первую половину он живет в живом человеке. В каждом человеке незаметно присутствует труп. Зато скелет живет намного дольше. Вечерний путник на ночь умирает.

Пункт №3 Третий.
Глаз. Подслеповато щурится на жизнь. Не только он от нее зависит, но и она от него.

Пункт №4 Врата.
Все – врата. По низу столбов – плесень. На левом – ворон. На правом – ничего. Скрип, клекот, шуршание. Нужно либо войти, либо не войти – но нельзя не выбрать. Аминь.

Пункт №5 Что-то имеет значение.
Хорошо выпить горячего крепкого сладкого чая. Или холодную водку занюхать черной горбушкой. Но это не решает ничего. Значит – пить или не пить – значения не имеет. Апофатика.

Пункт №6 Конец.

Это все.

***


Путешествие на северо-восток

– Вот если идти все на северо-восток и на северо-восток, куда придешь? – хитро спросил умный мальчик у глупого.
– В Сокольники?.. – попытался угадать глупый мальчик.
– Нет, а если еще дальше идти и идти?
– Ну-у... в Ярославль! А если еще дальше, то в лесу заблудишься. Хотя, конечно, по пенькам можно определить, где север, а где юг. Ну а если там деревья не пилили, и пеньков нет? Значит все-таки заблудишься. А потом увидишь охотничью избушку. Вот это здорово! И никого нет. И дров нет. Ну можно веток насобирать сухих. А спичек все равно нет. Надо прямо сейчас взять, чтобы не забыть...
– А если еще дальше?! Совсем далеко, – стоял на своем умный мальчик.
– То дойдешь до Ледовитого океана и утонешь.
– А если не утонешь?!
– То замерзнешь...
– А если?..
– Айда лучше на речку, – сказал глупый мальчик.
И они пошли купаться. К тому же было лето. Только это были не мальчики, а дяди. Или вовсе – тети. Одна была брюнетка, а вторая – рыжая. В школе ее звали Божьей Коровкой, потому что она очень похоже мукала. То есть мычала. Хотя непонятно, при чем здесь божья коровка, ведь она не мычит. Она ползет, а потом улетает. И говорили тети не про северо-восток, а что-то про ноги: про колготки, что-ли, или про босоножки. А мимо них шли глупый и умный мальчики. Глупый мальчик увидел теть, схватил умного за рукав, затащил в кусты, сделал большие глаза и открытый рот и после этого шепотом сказал:
– Это моя мама. Она послала меня за молоком, а я купил мороженое, а на молоко не хватило. И я побоялся вернуться домой. И долго-долго не возвращался. И вырос уже. И стал дядей. Так что мы теперь большие, и нам нечего бояться этих теть. Пошли на речку!
Они вышли из кустов и, как ни в чем не бывало, прошли мимо теть. Даже не поздоровались. Тем более что они не были знакомы. Тети уже разговаривали не про ноги, а про очереди. А дяди, то есть мальчики, пошли на речку. А вот если бы они пошли на северо-восток и шли бы долго-долго, и не заблудились бы, и не утонули, и не замерзли... то куда, интересно знать, они бы пришли?..

***

Отец
(эссе)

Мой отец похож на Брежнева. Хотя конечно не похож. Просто какие-то неуловимые детали в какие-то неуловимые мгновения... Может рябь морщин, или взгляд – такой хитровато-простоватый себе-на-уме-мужичка. Трудно сказать, что именно, но что-то похожее точно есть.
Наверное это черная кость лезет и лезет наружу. Черная... Истоптавшая вдоль и поперек Россию-матушку, унавозившая своей неблагородной кровушкой землю. Черная-черная. Ленивая, бездельная, тугодумная, упертая... С мозолистыми лапищами. И этими непогодой, ветром и солнцем выеденными морщинами.
Я люблю своего отца. И Брежнева тоже люблю. Любить отца – это понятно, а вот как объяснить любовь к бывшему вождю?
Да что там объяснять! Просто люблю. Как частицу самого себя. Ведь я рос рядом с его лапотной физиономией на экране, плакатах... Под скрип его шагов к трибуне. Под старческое шамканье с нее. Я рассказывал про него ужасно смешные анекдоты. И почему-то не очень боялся, что меня за это посадят. И рассказывал и слушал. Но когда он умер, я испугался и подумал: "Что же теперь будет?!" Я испугался, что мир рухнет. А он почему-то не рухнул.
Я его и не любил конечно. Это тошнючее: "Дорогой Леонид Ильич..." Ужас! И отца я тоже не люблю. (Это описывается богатым словом: амбивалентное отношение). А отец не любил Брежнева. Он называл его "дурко". Раньше я считал, что это он со зла, что он ошибается. А теперь – не знаю. Для меня они оба одинаково близки, дороги и ненавидимы. Но любовь моя болезненна, а ненависть замешана на любви... Это что, Эдипов комплекс?
Итак, о чем это я? Ах да, отец и вождь. Два мужичка. От сохи. Из земли нашей грязной слепленные. Один в блестках наград, второй в потной рубахе и вонючих носках. Обоих я любил (и люблю), и обое оказались старыми маразматиками.
Дорогие мои маразматики!..
Вы правили безраздельно и бездарно: один семьей, другой страной. Мужики-монархи. И вот она – воплощенная мужичья мечта: безделье, похуизм и разливанное море водки. Если мужик становится царем, то он вместо дворца строит огромную избу, а вместо государства – большую "дярёвню".
Теперь отец со скепсисом и злостью смотрит на демократов: "Чё они сделать-то могут?!.. Спекулянты!.." И тут уже не амбивалентное отношение к власти. Тут неприятие. Не наша это власть. Не мужичья. Пришлая она. Западная. А на Западе мужичков отродясь не бывало. Они только здесь.
Мы только здесь.
Здесь мы все. Никуда не делись. Попрятались. Прикинулись. Наблюдаем. "Ну-ка, ну-ка, что это там такое творится-то, а?"
Я похож на своего отца. Хотя конечно не похож. Больше на маму. Просто какие-то неуловимые детали в какие-то неуловимые мгновенья...

***


О вреде мечтательности


Мальчик Витя был длинного роста с седыми усами. Он учился на “хорошо” и “три”. У него был коленкоровый портфельчик из крокодиловой кожи, в котором Витя носил гобой, гирьку на 1,5 пуда, банку гуталина цвета ультрамарин, перочинный ножик, дедушкино пенсне, подзорную трубу и чучело одноглазой вороны — очень редкого животного с одним (да и то пластмассовым) глазом во лбу. По научному оно называлось вороникус циклопиус.
Мальчик Витя ходил в школу все время по одной и той же дороге. Однажды он в плохом настроении шел в школу и споткнулся. Но не упал. Только настроение окончательно испортилось. В другой раз он шел и не споткнулся. А в третий раз проспал и вовсе не пошел в школу. В этой школе вообще с дисциплиной было плоховато.
Мальчик Витя мечтал, что когда он вырастет — сбреет усы, выкинет из портфельчика всякую дрянь, положит туда какую-нибудь умную книжку и будет ходить по городу в разных направлениях туда-сюда, туда-сюда. А все дисциплинированные мальчики и девочки купили в буфете пирожки с повидлом и аккуратно их пережевывали.
Витя же предавался пустым мечтам.

***

Война


У Петьки все не ладилось, и он пошел за водкой. Пришел к киоску, а по дороге тапочек потерял с одной ноги – вот как не ладилось. А перед ним к окошку встал большой такой мужик в обвислых трениках и семейной майке. Говорит: "Белую!" – и пачку мятых сторублевок дает киоскеру. Тот пересчитал, говорит: "Тыщи не хватает". Мужик говорит: "Хватает!" – и как жахнет кулаком по прилавочку. Киоск аж зазвенел будто кухонный буфет. А продавец глазки злые сощурил и говорит: "Не хватает!" Тут Петька говорит: "Товарищ! Плюнь, не нервничай. Вот у меня как раз тыща лишняя. Возьми". Мужик взял водку и отошел. Руки на груди скрестил и за Петькой наблюдает. Петька тоже взял водку. Тогда мужик сказал: "Ну что, пойдем выпьем?" Петька сказал: "Пойдем". А мужик сказал: "Ты мне сразу понравился, потому что у тебя тапочка не хватает. Зови меня майором", – и протянул руку. Петька сказал, что он Петька, и они пошли пить.
У майора было пусто – соседи в деревню уехали – поля возделывать. Майор отдал Петьке соседские тапочки, а его непарный в форточку выбросил. И они выпили.
Потом майор сказал:
– А что, Петька, скажи честно – плохо тебе без Чапаева?
– Плохо. Очень плохо мне без Чапаева, майор.
– И мне плохо, – печально вздохнул майор. – А что делать? Утонул наш Василий Иванович.
– Утонул, – согласился Петька.
Потом они мрачно и грустно молчали.
– Ничего. Я буду твоим Чапаевым, – сказал майор, – а ты будешь моим Петькой. Согласен?
– Согласен.
Тогда майор вытащил из-под дивана два автомата АКМ и один отдал Петьке:
– Пойдем воевать, – сказал.
– Пойдем, – согласился Петька. – За что?
– За Родину, блядь, за что же еще, – сердито сказал майор.
А Петька кивнул.
– Я воевал. Понимаешь? – сказал майор. – У меня были друзья. Они погибли все. А мы вместе училище кончали, в академии учились. Теперь они все мертвые. А я живой. Вот и живу.
– А гранаты у тебя есть? – спросил Петька.
– Есть.
Потом они выпили вторую бутылку.
– У меня сын, – сказал майор, – у него два киоска с водкой и "Сникерсами". Хозяин.
Петька заглянул в ствол автомата – там было темно.
– А у меня прадед был офицером, – продолжал майор, – у меня дед был офицером – два Георгия у него, у меня отец был офицером. А сын у меня – "Сникерсами" торгует. Понимаешь ты это или нет?!..
И майор заплакал.
Петьке стало страшно, что такой большой человек плачет.
А майор отвернулся, чтоб слез не было видно.
Петька очень переживал за майора и сказал:
– Майор, а майор! Пойдем уже воевать что ли. А то сидим тут и сидим...
– А водки нету? – спросил майор.
– Нету.
– Тогда пойдем.
– И гранаты возьмем? – спросил Петька.
Майор встал, постоял и махнул рукой:
– Нет. Сегодня не пойдем. Поздно уже. Завтра пойдем. Иди пока домой. Проверь амуницию. Приготовься.
Петька закинул автомат за плечо и щелкнул голыми пятками:
– Разрешите идти?
– Идите.
Майор рухнул на диван, а Петька пошел домой – строевым шагом с автоматом за плечом в соседских шлепанцах.

***

Антинаучные исследования


Тоска, хандра, мерихлюндия, ипохондрия, скука, сплин, ностальгия – названий у нее много, а суть одна – тоска. Не претендуя на полноту и строгую антинаучность, я все же позволю себе высказать ряд соображений.
1. Тоска берется ниоткуда и пропадает в никуда сама собой (типичный случай нарушения причинно-следственной связи).
2. Во время тоски наивероятнейший способ времяпрепровождения – лежание на диване (руки за голову, нога на ногу, дыхание неглубокое, поверхностное, пульс нитевидный, слабый, глаза подернуты пеленой и направлены внутрь себя).
3. Во время тоски начинаешь понимать то, что обычно скрыто от поверхностного взгляда, а именно:
а) я глуп, бездарен и никому не нужен;
б) туп и вообще непонятно зачем я на белом свете;
в) никчемен и противен даже самому себе, не говоря уж о других;
г) потолок в моей комнате как в хлеву (еще бы, если сам скотина!);
д) все соседи – козлы, особенно те, у которых сегодня пьянка;
е) Бога нет;
ж) есть черт;
з) мой начальник – мерзавец, его секретарша – шлюха;
и) правительство – скопище ...........;
к) ООН – сборище ..........;
л) голубая планета Земля – маленький шарик из дерьма;
м) денег не было и нет;
н) счастья нет и не будет;
о) лучше умереть лежа на диване, чем стоя;
п) я – недоумок...
и т.д. до бесконечности.
4. Тоска кончается сама собой, оставляя тебя в таком же расположении духа, в каком ты был перед ее приходом (противоположной реакции не наблюдается, т.е. – налицо типичное нарушение законов сохранения).
5. На тоску невозможно каким бы то ни было образом повлиять: уменьшить или увеличить время ее протекания, усилить или ослабить ее действие. Т.е., она замкнута в себе и не поддается внешнему воздействию.

Надеюсь, что это малоизученное антинаукой явление еще дождется своих бертольдов шварцев и энштейнов.

Из сообщений западных ученых: "Русские открыли новое таинственное явление, которое получило странное название – toskablia (тоскабля)".

***

Здравствуй, Тата!


Такая неожиданность, что ты написала мне письмо. Я очень рад. Ты пишешь, что не забыла наш двор и даже хочешь узнать, что у нас тут и как. Мы ведь о тебе ничего не знали после того, как умерли твои родители. Знали только, что ты уехала в Москву и поступила в консерваторию, а потом ты пропала.
Ну ладно, опишу вкратце все, что случилось в нашем дворе за последнее время. Случилось у нас тут много всего. Если ты помнишь, мы сыграли после выпускного вечера матч по футболу с соседним двором. Это был матч века. Мы выигрывали 4:3, но тут я угодил деду Валентину в окно. Дед Валентин выскочил на улицу в кальсонах и сгреб Димку Павловского. Потащил его к родителю, и тот всыпал Димке по первое число. Димка дулся на меня после этого чуть не до самых проводов в армию. После матча мы гуляли с тобой, Тата, и я признался тебе в любви. Ты это помнишь? Ты тогда просила подождать, обещала ответить попозже. Я же жду.
На следующий день ты уехала в Москву, а мы с Димкой пошли устраиваться на машиноремонтный, где работали наши отцы. Мы с ним стали учениками токаря. И проработали вместе почти год – до самой армии. Сначала призвали меня, а Димке повестка пришла на неделю позже. Меня повезли служить в Казахстан. Уже в части я получил письмо от матери. Она написала, что Диму на его проводах пырнули ножом. Какая-то глупость вышла. Его вызвали на улицу двое парней. Увидели его и сказали, что он не тот Дима. Они уже хотели уйти, но Димка пьяный был, начал выпендриваться, мол, а какой вам нужен, да кто вы такие и т.д. Ну и они его зарезали. А сами сбежали. Их потом нашли.
Но что это я только про нас с Димкой. У Горчаковых – помнишь их? – из 8-ой квартиры – родился пацан. Как раз весной, перед нашими проводами. Назвали его Евсеем – в честь деда Горчакова. Лешка из 7-ой, он тогда перешел в 10-й класс, сбежал из дому. Говорят, работал где-то на юге в порту докером. Ну правильно, он крепкий же парень был. Потом участвовал в краже, что ли. Попал в тюрьму. Дед Валентин помер года, кажется, через четыре. Окно так и было у него фанеркой заколочено. А еще старуха померла из 9-ой квартиры, которую никто не знал как зовут. Недели три она мертвой в квартире у себя лежала – никто не знал.
Анка – Димкина сестра – закончила школу и уехала учиться в Москву. Сейчас живет где-то под Ярославлем, семья у нее. Дядя Паша – их отец – сильно стал болеть после смерти Димки. Он и так-то не был здоровяком.
Супругов-инженеров из 2-ой квартиры года через три забрали. Не знаю за что. Оказывается у них сын был – учился в институте. Приезжал потом. Плакал.
Маруську-то помнишь? Когда ты уехала, ей было чуть больше двадцати лет. Она казалась нам такой взрослой. Горчаков, как у них ребенок родился, начал гулять к Маруське. А жена его, тихоня такая, взяла да и вылила на него кастрюлю кипятка – вроде случайно. Месяца четыре Горчаков в больнице лежал. Потом выписался, развелся с женой и стал жить с Маруськой. Ничего хорошего, правда, из этого не вышло. Ссорились они, и до драк дело доходило. А жена Горчакова сдала ребенка в сиротский приют и уехала куда-то на Дальний Восток.
Твои умерли тихо. Сначала отец, а через месяц – мать. Мы-то все думали, что ты приедешь на похороны.
У Лешки Сергеева из 7-ой квартиры была сестра, если ты помнишь. Вредная такая девчонка. Так вот, она вышла замуж за замдиректора горобщепита. Ходила вся такая гладкая, в кольцах. Переехали жить к мужу. Потом приехал Лешка – в наколках весь, шея из одних жил. Неделю пил беспробудно, матерился, мать из дому выгнал (отец-то его уже помер к тому времени), обещал Катьку с мужем порезать. Так зять – не будь дурак – натравил на него милицию. Пришили ему какое-то дело и посадили снова.
Я так и не женился. Сейчас уже сам на пенсии. Помирать скоро. Сижу вот в пустой квартире и вспоминаю – что еще за это время случилось в нашем дворе. Тут уже во многих квартирах живут другие люди – ты их и не знаешь. Из знакомых и остались-то я да Маруська – старая уже, пьет много, а живет тем, что сдает бутылки. Да Лешка еще вернулся такой, словно вдвое старше меня. А ведь он на год моложе.
Ты пишешь, Тата, что хочешь вернуться, дети, мол, и внуки тебя не жалуют. Приезжай. В квартире твоей, правда, живут. Поселишься у меня. У меня же две комнаты.
Я ведь, смешно сказать, до сих пор жду твоего ответа. Может дождусь теперь. Надо было мне за тобой в Москву ехать. Да что теперь? Приезжай.
Тополя у нас во дворе сильно постарели. Два уже вовсе высохли, спилить их собираются. Да и дом, наверное, скоро снесут. Все равно, приезжай. Я теперь буду ждать тебя сильнее.

Твой старый сосед Сережка.

 

 

 

 

© 2001 Copyright литературное агентство Вячеслава Смирнова 
Рейтинг@Mail.ru