городской литературный журнал "Город"

 

 





Андрей МИНЕЕВ

 


Цветущие сады

 

Фантастическая поэма-роман: будущее общество, коммуна, восстание в Париже, 200 миллионов голов, страшные язвы, разврат, истребление искусств, библиотек, замученный ребенок. Споры, беззаконие, смерть.
Ф. М. Достоевский. Черновые рукописи.
 
Когда бы благодаря науке люди оказались бы осыпаны материальными благами, создавали бы химией организмы, и говядины хватило бы по три фунта на человека, как мечтают наши русские социалисты… Нет уже более беспрерывного труда, материальных лишений; “среды”, бывшей причиной всех пороков… Теперь все займутся высшими, глубокими мыслями… Вряд ли. Люди увидели бы, что исчез лик человеческий, и настал образ скотины, с той разницей, что скотина не знает, что она скотина, а человек узнал бы. Люди увидели б, что жизнь у них взята за “камни, обращенные в хлеба”.
Ф. М. Достоевский. Дневник писателя.
 

Ад

Процесс сгорания и его интенсивность зависят от многих факторов. На характер протекания процесса сгорания влияет конструкция печей, режим работы, форма камер сгорания. Черти жалуются на то, что оборудование устарело и по большому счету весь свой ресурс уже выработало. Из-за этого снижаются мощности. Все мероприятия по улучшению процесса сгорания не дали никаких результатов. Сгорание, как и прежде, идет неинтенсивно.
Люди ревут, сгорая в топках. Те, кому суждено быть ввержену в геенну огненну, в огонь неугасимый.
Топки, печи, камеры сгорания здесь везде, куда ни глянешь, и в каждой из них разбухает и взрывается солнце, выплескивая на обезумевших грешников раскаленную лаву. Пламя сатанинское, ненасытное и беспощадное распространяется мгновенно, пока не сожрет всех. Пламя льется на людей, как вода.
Извиваясь, переплетаясь, тянутся бесконечно мягкие кишки маслопроводов. Дергаются и царапаются движущиеся транспортеры и элеваторы, с которых отлетают куски стекловаты. Надрываясь, истекая кислотой и мылом, стучит маслобойня. Масло от нее везде, оно течет через сальники, через уплотнения, через маслозаливные горловины. Оно булькает, черное, в котлах и масляных ваннах. Газойль, глицерин…
С жутким скрежетом поворачиваются на Осях дроссельные и воздушные заслонки, со свистом прорываются газы через сопловые отверстия. Когда резко подается газ, сажа отслаивается от стенок и воспламеняется. При этом раздается оглушительный хлопок, который может даже разорвать броню из листов закаленной и жаропрочной стали.
Сверху, надо всем этим, раскачиваются прикованные цепями и железными тросами огромные, как воздушные шары, баллоны со светильным газом. Наверное, если бы не эти цепи и тросы, то они вырвались и улетели бы отсюда, разламывая землю, вылезли бы на белый свет. Когда-то блестящие, а теперь изъеденные нагаром и копотью.
Черти устали от своей работы, которая совсем лишила их покоя. Они дождались и не рады тому, что в раю теперь одни только дети малые.
Оборудование изношенное и устаревшее, а грешников поступает все больше и больше. Надо срочно что-то делать. Когда ад только построили, никто и представить не мог, что его будет недостаточно. Черти просят, чтобы небо стало относиться к людям более терпимо. Может быть, какой-то грех уже и не считать грехом. Но пока в управлении на небесах не хотят и слышать об этом. Они там решили, что если один раз уступить людям, то потом и вовсе не сладишь с ними. Пока они еще твердо стоят на своем, что если хоть в чем-то провинился, то надо гореть, а в раю должны быть только совсем безгрешные. Но, кажется, скоро им все-таки придется уступить, ведь возможности и средств для реконструкции ада нет.
 
1997

Ночь

Среди ночи в пустой избе лишь тикали часы на стене и возились, пищали в подполе мыши. Я проснулся от того, что услышал, как под окном кто-то ходит. Я встал с кровати и, чувствуя, как сильно от волнения бьется мое сердце, выглянул в окно. По двору кругами ходила сгорбленная старуха в разодранной шубе, в намокших валенках. Из-под платка у нее лезли редкие и толстые, как проволока, волосы. Она ходила и тяжело вздыхала, тонким детским голосом, запинаясь, приговаривала:
- Баба шла, шла, шла - пирожок нашла. Села, поела - и опять пошла.
Я смотрел на нее, не понимая, откуда она могла здесь взяться, и почему-то страшась ее. Вдруг, остановившись, она попросила:
- Пусти в избу, кровиночка моя.
Я отскочил от окна, упал, онемел от ужаса, а она подошла, устало переставляя ноги, шлепая валенками по лужам, крючковатым пальцем постучала по стеклу.
- Пусти, родненький. Я к тебе из такой дали пришла. Так-то ты меня встречаешь?
Ты кто такая есть?
- Пусти, а потом скажу.
- Уходи, бабка.
- Не гони, миленочек. Мне и пойти-то больше не к кому. Христа ради прошу, пусти, пожалей бабку.
- Поди прочь, старая!
Не успел я договорить, а старуха уже бросилась к крыльцу, завизжала, распахивая полы своей собачьей шубы. Она дергала запертую дверь, кряхтела, сыпала из беззубого рта проклятия. И вдруг во всей избе заскрипели половицы, будто бы она в один миг наполнилась людьми, которые бегали, тяжело топая ногами по полу, толкались и падали. И бабка, неистовствуя, плечом наваливаясь на дверь и охая от боли, рычала:
- Пусти, твою растакую мать! Пусти, гадина!
Она долго стучала, выла, утирая с изможденного лица пену и слюни, рвала на себе волосы и совала их под дверь.
- Пусти, а то хуже будет!
Потом вроде бы отступила, устала. Я еще некоторое время слышал, как она ходила по двору, что-то уронила, разбила. Тихо подкрадываясь, она заглядывала в окна. Высматривая меня, прислонялась щекой к мутному стеклу.
Я дождался, когда небо просветлело. Я не знал, ушла ли она, и долго не мог заставить себя пойти посмотреть.
А она сидела и ела землю, усмехаясь, клала в рот грязь и чавкала, старательно ее пережевывая. На шее у нее висела железная собачья цепь, которая тихо звякала, когда она дергала плечами.
- С цепи сорвалась? Вона ты как?! - глупо изумился я.
Услышав мой голос, она подняла голову. Пустые ее глазницы были затянуты паутиной, в которой болтались мухи.
- Сорвалась, а то как же? Ой, смеху-то было, миленочек, - она расхохоталась, кашляя, давясь грязью, и хрипло пообещала мне:
- Потом расскажу.
От радости рот у нее был до ушей. На щеках – пришитые зелеными капроновыми нитками завязочки.
 
1996

Небо

 
Блядский род погулял на свадьбе. Выдали-таки за кого-то хромоножку с мыльного завода. Все нажрались, напоролись, надрались. Пустомясые дурочки с переулочка пели и плясали без отдыху. Потолок в избе закоптили они своим вонючим потом.
Поп монашку ущипнул за ляжку и сказал:
- Обречен человек. Обречен здесь родиться и жить. Быть Иван Иванычем и пить водку. Собака обречена быть собакой. И неизвестно, что лучше.
Ни добродетели, ни благочестия по всему белу свету не осталось. Мироеды поморили людей голодом. Добрые люди уходили, куда глаза глядят. Ходили за ветром, ходили по пустым местам.
Прежде никто не видел, чтобы черного воронья столько расплодилось. Когда летели они по небу, на землю непроглядная тьма ложилась.
У распутных девок кости собачьим мясом и чертовой кожей обросли. Напивались они допьяна, валялись, и, кто хотел, брал их под забором. Они орали, упираясь ногами в небо. С такой непутевой жизнью не поспевали вытравить, на скотном дворе рождали гениев.
А кровопийцы народные с жиру бесились. У одного аж прямо за столом наискось пузо лопнуло. И сидел он, рыхлый, глядя дико, как расползаются по тарелкам петли его кишок и, скользя, катятся по столу шмотки его сала.
На Пасху собралось много народу у старой конюшни, на крыше которой жалобно скрипело кровельное железо. Собрались вместе кривые, слобоумные и худосочные. В этот день разжиревшие душегубы пообещали дать голодранцам в честь праздника кашу с постным маслом. А пока они ждали, глядели смиренно, как для богачей весь день пылили по дорогам мясовозки. А еще, пока они ждали, перед ними кривлялся шут гороховый. Рожа у него была, как пирог с капустой. Мироеды его наняли, чтоб он веселил всех, а то народ уж совсем заскучал.
Тогда небо воспользовалось тем, что столько народу собралось. Оно решило поговорить с ними и попросило всех:
- Послушайте-ка меня.
Они не хотели, но им все равно пока делать было нечего.
- Богом прошу, только послушайте.
- Говори уж.
Тучи опустились так низко, что цеплялись за деревья. Были они рваные, отекшие и опухшие. Казалось, что вот-вот они вовсе на землю свалятся. Везде, во всем было уныние.
Небо долго просило и умоляло людей опомниться, задуматься над тем, как они живут. А те удивлялись и галдели:
- Так всегда было. Раньше, что ли, не так жили?
Потом приехали кровососы бесстыжие, привезли, как обещано было, свои бочки с кашей. Вот они-то и сказали небу, что если бы его суки подзаборные ногами не поддерживали, то оно давно бы уже упало бы.
- Хорошо тебе там висеть, а то валялось бы ты здесь, и мы б об тебя бы ноги вытирали бы и всю нужду свою на тебя бы справляли бы.
После этих слов небо стыдливо замолчало. Оно подумало, что луче, действительно, пусть держут.
 
1997

Хлеб

Работа мною сделана, хозяин проверил. Пришло время расплачиваться, а он жмется, хотя и так уже обвел меня вокруг пальца. А я сказать ему ничего не могу, боюсь остаться совсем без работы. Мало того, что прогонит, так еще и наговорит про меня всем.
- Сколько хочешь за работу?
- Как договаривались, лишнего не прошу.
Он смеется, клацая во рту железными зубами:
- Лишнего не дам, - и, испытывая какое-то особенное удовольствие от любования собой, приговаривает:
- Кто меня... - хлопает ладонью по кулаку, - тот три дня не проживет.
Не торопясь, поглядев на часы, он полез в карман.
- Вот твои деньги, как договаривались. Я хочу, чтоб ты знал, как я ценю своих людей. И я хочу пригласить тебя. Завтра у моей будем справлять день рождения, - говорил он всегда так, будто жевал что-то. - Приходи, ладно?
Не дожидаясь, что я отвечу, он прощается со мной. Мы пожимаем руки, а я думаю только о том, что скажу дома.
Жена, встречая меня, улыбается. На лице ее и беспокойство, и радость:
- Принес денюжку?
Я целую ее и отдаю ей деньги.
- Мой руки и садись за стол.
Я вижу, как она посчитала и убрала деньги. Я говорил ей, что получу мало, но все-таки мы надеялись, что хозяин прибавит. Она молчит, упрекать меня теперь не будет. Все же она улыбается, подавая мне тарелку, и я говорю ей:
- Он завтра гулять собирается, нас позвал.
- Может, зальет глазоньки и добавит?
- Не надейся зря.
- Да я шучу. От него разве дождешься? Ешь, а то остынет.
Она садится рядом и наблюдает за мной. Так, будто еще чего-то ждет от меня.
- Вкусно?
Я киваю головой.
- А что ж молчишь? Сказал бы хоть что-нибудь, все-таки я все утро старалась.
Вот теперь она обиделась на все сразу, и глаза ее наливаются слезами. И от этого мне еще тяжелее потом, поев и посидев, глядя, как она моет посуду, сказать:
- Ну, я пойду? Обещал зайти с получки.
Она молчит и не смотрит на меня. Лишь у двери слышу:
- Приходи пораньше.
- Ладно.
Пришел поздно, прошел тихонько, лег и сразу уснул. На следующий день, как стали собираться, она снова обижена и растеряна.
- Как же мы придем без подарка?
- Ей без нас подарят.
- Может, не пойдем?
- Надо.
Хозяин, уже подпив, повеселев, встретил нас ласково:
- А, работничек мой золотой, проходи, - и подталкивает к нам разнаряженную свою супругу, говоря ей:
- Посади-ка молодых.
- Куда их? - она возразила, но, вытягиваясь перед пьяным мужем, повела нас к столу и послала дочку к соседям за стульями.
За столом, смеясь, гости хлопали друг друга по пузу:
- Как ты раздобрел!
И все хохотали, соглашаясь.
- Честно не наживешь.
- Такое-то брюхо? Верно. Вон у меня жениной родни понаехало - полный дом, нахлебничков всяких.
Выпили за родителей, и хозяин стал орать, заглушая всех:
- Любящий свою жену любит самого себя! - и, вытерев ладонью губы, принялся целоваться со всеми.
- Право же, Петр Прокофьич, ты себя любишь по-настоящему. Не то что свою, а и чужих жен на глазах у всех вон как обхаживаешь.
Пьющие и жующие, обрюзгшие и вспотевшие не заметили, как мы ушли. Они не замечали нас весь вечер. С нами не говорили, а если смотрели в нашу сторону, то всегда куда-то мимо нас.
- Нажрались, проглоты? Разорить меня решили? - хозяин смеялся, а с кухни бегом, торопясь, все несли и несли подносы, и, глядя на это, он будто удивлялся:
- Вы что сюда, жрать пришли?
- Ох, - утомленно вздыхали жиртресы.
- Слава Богу! Хоть накормил всех.
И когда мы пришли домой, жена разревелась:
- Ох, надоело так жить, как мы живем. Ни покушать, ни одеться.
Она начинает просить меня, уговаривает, и я знаю, что если я не соглашусь, тогда уж она выйдет из себя и может наговорить такого, за что потом будет стыдно и ей, и мне. Больно слушать ее, все во мне переворачивается.
- Сходи, а? Попроси, а?
Она добилась своего и успокоилась, а я огорчен тем, что мне придется идти и унижаться. Она понимает и тоже по-своему переживает за меня, но все же не может сдержаться:
- А когда пойдешь? А что наденешь?
- Рубашку белую надо, галстук. Брюки погладь.
Начинаются приготовления, просто так к нему прийти нельзя, надо вырядиться, как на праздник. Надо будет выпрашивать у него деньги и обязательно придется выслушивать, что он обо мне думает.
Идти к нему надо только с утра. Я не скрываю от жены своего настроения. Пусть видит, пусть жалеет. Уходя, я прошу:
- Хотя бы покажи, как ты меня любишь.
Она целует меня и подталкивает:
- Иди, иди.
Давно я у него не был, а теперь вот пришел денег просить. Как подумаю об этом, так не могу в глаза ему глядеть. Он сидит на лавке перед домом, а рядом раскинулись на кустах и треплются на ветру пуховые одеяла паутины.
- Пришел? - на выщербленном лице трясутся щеки. - А я думал, что ты уж совсем забыл про меня.
Он вздыхает:
- Скучно одному.
Я не знаю, о чем с ним говорить. Я сижу и слушаю его, а он так же, как прежде, учит меня жить.
- Корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами подвергли себя многим скорбям. Уповать надо не на богатство, а на Бога, дающего нам все.
Мне всегда приходится это выслушивать. Всегда одно и то же. Он сидит, сложив на коленях руки, говорит долго и нудно, оскорбляя своей бессмысленностью.
- Лично я умею жить в скудости, умею жить и в изобилии, научился всему и во всем. Могу насыщаться и терпеть голод, быть и в обилие, и в недостатке.
Я не слышу его, думаю о своем, как приду. Я уже сказал ему о своей просьбе и, устав от самого себя, он, отсчитав, протягивает мне деньги.
- Не я, а Бог восполнит всякую нужду вашу.
- Когда вернуть? - мне хотелось бы прямо сейчас встать и уйти.
- Как сможешь, я тебя не тороплю.
Он стирает рукой слезы, он глотает слюну и, словно косточка из раздавленной мякоти, проваливается на его горле кадык.
- Твоя-то рожать не собирается?
- Мы не хотим пока.
- А что? Ведь пора бы?
Я молчу, мне становится совсем тоскливо. Лицо его напряжено, и набухшее ячменем веко дергается, когда он, нервно улыбаясь, насилуя себя, шутит:
- Что ж я, зря копил всю жизнь?.. Помру - кому все достанется? Хлеб мой – кому?! Жрать кто будет? Ты? Со своей этой…Хлеб – тело Христово, принявшего на себя все грехи мира! Моими руками… Пот мой…
- Я пойду?
Придя домой, вижу, что жена в нетерпении. Я достал измызганные, замусоленные, перетянутые резинкой деньги, лизнул, поцеловал их.
- Перестань, дурак! - она смеется и, кажется, счастлива. - Их где только не держат.
Потом спросит:
- Как отец?
- Как всегда, грехи замаливает.
В избу налетела пыль, за окном кружился ветер и подметал двор своей шелковой бородушкой.
Умирает человек, и все грехи его никуда не деваются, так в нем и остаются. Вместе с ним попадают в землю. Хлеб растет из земли. А хлеб сеют и убирают каждый год, пока горе горькое о свету шляется. Мы хлеб едим, и мы грешнее отцов наших.
 
1997-2000

Псков

Солнечная корона – грива конской головы. От складов воинского имущества Псковской дивизии – гнилостный запах долго непроветриваемой слежалой резины.
Гауптвахта. Лай караульных собак. Дула гаубиц устремлены в небо, глядят в него темными зрачками.
На площади – народ. Развеваются кровавые знамена и хоругви. Проводы на фронт. Война! Со времен крестовых походов идет борьба за сохранение чистоты веры Христовой.
Военспецы в брезентовых чулках. Хлястики застегнуты. Противогазные сумки, штыки в ножнах. Ранцевые огнеметы за спинами. Баки с возбудителями тяжелых болезней. Патронные цинки. Огневые фугасы. Гранатометы. Шомпола, стебли, чехлы…
Патриарх-чудотворец приехал: еле-еле ступает ватными ногами, сгорбленный старец, его поддерживает многочисленная свита. Весь в белом, увешан крестами и драгоценностями. Только что с заседания комиссии по канонизации в подмосковном Сергиевом Посаде. Решено причислить к лику святых погибших недавно солдат-мучеников. В беседах с родителями и близкими составляются жизнеописания. С фотографии на фоне развернутого знамени части пишутся иконы.
Чудотворец очень стар, волосы его выбелены сединами, нос продолговат, борода кругловата и курчевата, лицо морщинистое. В гуще православного христолюбивого воинства благословляет на величайшие благодеяния и подвиги. Раздача хлеба и вина, тела и крови Христовой.
- Товарищи офицеры, прошу вас начинать! – приказывает генерал, оправляя на себе ремни, ордена и банты. Волнуясь, готовится к торжественной речи. Зычно звучит его призыв вспомнить, как рвались к Берлину армады наших танковый армий и валом катились неисчислимые злые орды русских и инородцев, собранные со всей бескрайней империи.
Построены черные сотни. Напряженно слушают. Нарастает, усиливаясь, одобрительный грозный гул. В петлицах и на погонах товарищей офицеров – мифические гиперборейские птицы – хищные двуглавые орлы.
В солдатские ряды пробрался старик, развязывает узелок. В нем – пряники, яйца, леденцы, конфеты. Трясущейся рукой раздает, приговаривая:
- Даю вареное яичко, чтоб защитили брата и сестричку. Даю хлеба белого, чтоб домой вернулись целые. Даю всем баранки, чтоб не забывали писать письма мамке…
Внезапно весь он преображается: на скулы наливается лихорадочный румянец, горящие глаза наполняются исступленностью, посиневшие губы шевелятся необыкновенно скоро, иных слов нельзя разобрать:
- Кварки, лептоны, очарованные частицы. Кто их видел? Обман! Ядра, атомы. Бесовщина все это, богоборчество. А нужен карающий меч! Христиански нравственная форма оружия. Зажигательное – истинно божественного происхождения. Напалм, пирогели. Только огонь очистительный спасет мир. Чем ребятишкам нашим гибнуть… Тысячи мильонов бочек ядов: хлорциан, иприт, люизит, зарин, заман, адамсит…
Товарищи офицеры, стоя навытяжку, вытягивая выскобленные шеи, переглядываясь, шепчутся:
- Что он там несет? Пьян, разумеется?
- Сектант. Мармелад раздал, потом проповедь… Ему от предателей Родины пресс денег на ляжку – на!
- Кто пустил?!. Убрать!..
Грянула патриотическая песня, чаши колоколов расплескали звон. Под подошвами солдатских сапог звенит плац. Растоптанные цветы, яичная скорлупа, бумага. Поцелуи, плач жен и целомудренных невест. Лязг оружия.
Господи, души рабов твоея!..
 
1998-2000
 
P.S.
В современном мире добро и зло приняли абсолютные формы. Эти колоссальные массивы добра и зла и средствами сражаются колоссальными. Возможности их на земле увеличиваются. Оснащение зла: ядерная угроза, войны, техногенные катастрофы, СПИД, ухудшающаяся экология, транснациональные корпорации, алчущие наживы… Арсеналы добра: объединенные нации, Красный крест, гуманитарная помощь, миротворческие войска, Армия Спасения, всемирная организация здравоохранения… Изменение качества страданий человечества. Становление и совершенствование форм идеального зла.
Сейчас наступает новое тысячелетие, и в последний год перед этим происходит много недооцененных нами событий. Мне бы хотелось часть их использовать, как иллюстрации к моим рассказам. Реальность удивительнее вымысла и сложных надуманных конструкций, построений, нагромождения и наслоения чудес.
30 ноября 1999 года в Сиэтле – уличные бои! “Карнавал против капитализма”. На этот день было назначено открытие конференции ВТО (всемирной торговой организации). Оно было сорвано демонстрантами, учинившими беспорядки. В уличные бои брошен спецназ. Слезоточивый газ и резиновые пули. Ночь. Горящие машины, разбитые витрины. В городе введен комендантский час. Полицейские патрули на броне. Против чего выступают? Они, живущие в благополучном мире? Главное требование: ВТО поддерживает интересы транснациональных корпораций, не заботясь о простых людях, обрекая их на нищету и болезни, либо обирая их, либо нарушая экологию. При пособничестве ВТО богатые страны становятся богаче, а бедные еще беднее. В ночь с 30 ноября на 1 декабря – уличные бои в Лондоне под теми же лозунгами. В США Клинтон вынужден принять делегацию от демонстрантов и выполнить часть требований.
Это в стране, где, если принять логику Достоевского, люди, неограниченно вкусив материальных благ, одними из первых примут образ скотины. Самый толстый народ мира, нация обжор. То есть внешний вид скотины уже есть. Оттуда год назад Клинтон пообещал всему миру:
- Россия дорого заплатит за Чечню!
В Европе предполагали арестовать генерала Квашнина, когда он у них появится. Утром 18 ноября в Стамбуле Ельцин эмоционально бросает всем собравшимся главам западных государств:
- Вы не имеете права осуждать нас!
Клинтон оскорблен, бледнеет, отвечать старается спокойно, но твердо:
- Почему, господин Ельцин, когда вы стояли на бронетранспортере в 1991 году, и мы поддерживали вашу демократию, это было наше дело, а теперь – нет?
Вечер 9 декабря в Пекине. Ельцин в гостях у Ли Пена. Развалясь в кресле, в окружении маленьких испуганных китайцев, он с самодовольной ухмылкой грозит в телекамеру:
- Передайте Клинтону… Пусть он не забывается, в каком мире он живет. Россия обладает всем арсеналом ядерного оружия. Не будет такого, что он будет указывать, как нам жить, как работать, как отдыхать…
На следующий день Путин по телефону успокаивает Клинтона. Но уже 14 декабря едет лично поиграть ядерными мускулами. Присутствует на космодроме в Плисецке (Архангельская область) на запуске межконтинентальной баллистической ракеты. Пролетев за 24 минуты через всю страну, она поразила цель на полигоне в Камчатке. После чего Путин заявил, что “никто никогда не будет разговаривать с Россией с позиции силы. Ответ всегда будет адекватным”.
По договору 1972 года можно закрывать противоракетной обороной по одному участку радиусом 100 км. По условиям договора, мы закрываем Москву, а американцы – свою главную военную базу в Северной Дакоте. Сейчас Штаты хотят прикрыть всю страну. Они предлагают расторгнуть прежний договор, объясняя это необходимостью защиты от арабского мира, вплотную подошедшего к созданию своей великой бомбы. Планируют, что за 10 летсмогут сделать территорию США неуязвимой для ракет и защититься от “народов-изгоев” и “стран-ренегатов” (пользуясь американской терминологией). Наши спецы утверждают, что все равно никакая их защита не сможет противостоять нашему массированному ядерному удару. Если мы сразу одновременно пустим все наши ракеты, те, что на боевом дежурстве, из шахт и со всех дивизий подводных лодок, то любая самая надежная защита развалится под нашим сокрушительным ударом. Конец света представляется четко и грамотно. Калейдоскоп из фрагментов технического ада.
В Прощеное воскресенье 12 марта 2000 года Папа Римский впервые за всю историю человечества просил прощения у Бога (только Бог выше Папы) за все ошибки и грехи христианской церкви – от инквизиции, крестовых походов, обращения оружием целых народов в свою веру, коллаборационизма священников в годы II Мировой войны, до дискриминации женщин и царящего сейчас атеизма, явившегося следствием преступлений официальной церкви. Картина поражающая: в гигантском храме, среди невообразимой роскоши и богатств, толстых священников и мальчиков-служек, старый и тяжело больной Папа, трясясь, дрожащим голосом просит прощения. Зная его биографию на пути к папскому престолу, невозможно сомневаться в его искренности и не верить в его слезы. Разве что прощения надо просить не у Бога, а у людей, погубленных церковью.
6 сентября 2000 года в Нью-Йорке открылся саммит тысячелетия. Тоже потрясающее событие, ничего подобного за тысячелетнюю историю. Встреча одновременно в одном месте глав 150 государств. Весь мир собрался. 10 кварталов город зачищены, проверены, обнесены бетонными плитами, вооруженными постами. Перед началом саммита нашли на территории дохлую птицу и, испугавшись, что она может быть разносчиком болезней, обработали весь район пестицидами. Все передвижения и местонахождение 150 президентов, монархов, шейхов и пр. рассчитаны на все дни по минутам. Чтоб враги не оказались рядом, т. е., например, арабский лидер и израильский со своими делегациями случайно вдруг не столкнулись. Это при том, что все живут рядом, окруженный каждый многочисленной охраной. Как ядовитые пауки в банке. Главная задача, поставленная в ходе саммита: “ Коллективное противодействие мировому злу!” Под которым надо понимать войны, нищету, голод, болезни…
Мэр Нью-Йорка Джулиани, руководя организационной частью саммита, откровенно заявляет такие вещи: “По моему мнению, среди собравшихся есть много гадких и презренных людей. Хотя, несмотря на это, они будут охраняться здесь лучше, чем где бы то ни было”.
5 января Ельцин прилетел в Израиль на торжества по случаю 2000 лет со дня рождения Иисуса Христа. На вопрос о том, как чувствует себя через неделю после отставки, отвечает:
- А я еще не был в отставке. Я – святой Президент… На святой земле чувствую себя, как святой.
Алексий II отслужил службу в Вифлеемской пещере. На том месте, где родился Иисус Христос.
В Израиле бушует ураган. Выпал снег, которого многие евреи никогда не видели!
6 января в Иерусалиме Ельцину вручили орден рыцарей Гроба Господня, основанный в IV веке, содержащий настоящий кусочек Гроба (осколок скалы, в которой погребено тело Христа).
Многие из нас не представляют, что на самом деле существуют совершенно определенные конкретные места, где Иисус родился, где был казнен. Есть гора Голгофа, где его распяли. На Голгофе есть трещина, проходящая через то место, где стоял крест. Когда проводилось расследование, там действительно были обнаружены человеческие останки.
Так иногда подумаешь, представишь все это… Земля, покрытая цветущими садами, населенными поющими птицами, и человек – со всеми своими пороками и страстями.

 

 


© 2001 Copyright литературное агентство Вячеслава Смирнова 
Рейтинг@Mail.ru