www.Главная - библиотека современной литературы

ОБ ЭСТЕТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ

 

«ВПЕЧАТЛЕНИЯ» - попытка создания принципиально новой литературы, 
которую я бы назвал синтетической прозой. Попытка разработать этот жанр
произведена в пику традиционной прозе, находящейся на грани исчерпания 
своего потенциала. 

В сравнении с традицией синтетическая проза отличается следующими
качествами:

1. Вместо непременного уникультуризма - космополитизм.
2. Вместо традиционной односюжетности и жанровости - полиморфность 
и полижанровость. 
3. Вместо традиционной стилистики - эклектическая стилистика
включающая разнородные пласты, как чат, драматический монолог,
научная статья, радиопьеса, сценарий для фильма, политический памфлет, 
философский трактат, журналистское эссе, поэтическая речь, детектив, боевик, 
фантастика, водевиль, литературная критика, etc. Помимо новой эстетической 
концепции, причин использования полиморфной стилистики еще две: а) более 
полное перевоплощение в героя «подмена» авторского сознания - его 
сознанием; б) синтез языка с целью создать новый язык, который бы 
соответствовал новому "синтетическому" мышлению. 
4. Вместо традиционного понимания текста - включение принципов
электронных жанров (к примеру, компьютерных игр) где существует
поливалентность и вариантность сюжета, где можно возвращаться назад и
пользоваться комментариями и расширениями. Обилие специальных 
терминов, множество имен, философской, научной и технической 
информации предполагает целый том комментариев, который может быть 
написан (или - нет) автором. В наш век Интернета, электронных словарей
и энциклопедий необходимость в такой глыбе комментариев значительно
снижена. 
5. В этой вещи предпринята попытка переключить внимание читателя с
традиционного на некое нетрадиционное понимание эротики. Эротика 
понимается как виртуальная ловушка, заложенная в человеческое сознание 
(генетический код) самим нашим генезисом и связанная с механизмом 
психологического "удержания" среды. Каркас этого механизма удерживает 
среду (включая общество) от разрушения, но его жесткость, проявляющая себя 
в личных трагедиях, раскрывает нам глаза на чудовищность давления извне. 
6. Разделение прозы на традиционную беллетристику и фантастику отменяется. 
Сделана попытка - вслед за Гофманом и Кафкой - расширить понятие
фантасмагории, интерполируя в нее элементы фантастики. 
7. В пику развлекательности современной прозы - насмешка, я бы даже сказал
- издевательство над запросами лже-читателя, которому подавай 
разжеванную развлекательную жвачку. 
8. Повествование идет в разных плоскостях и временных пластах под
нехарактерным для прозы углом. То есть, события хронологически не должны
иметь соподчиненной, причинно-следственной связи. По мере возможности
я это пытался воплотить. 
9. Теория нового литературного жанра отталкивается не от литературно-
лингвистической, не от драматургической и даже не от чисто эстетической, а от
философской концепции. Это ее принципиальное отличие от других
воплощенных на практике литературных манифестов. Интегральная часть этой
концепции включает гносеологию, анализ самого механизма познания. 
10. Как уже промелькнуло в виде намека выше, сопоставление героев
произведения, разных характеров, личностей - дается не в описательном
разрезе, а в полном перевоплощении сознания автора в сознание совершенно
иной личности. Характеры сталкиваются даже не в сопоставлении, а 
«изнутри». 
11. Один из центральных литературных приемов в этой вещи - профанация, 
используемая крайне интенсивно. Один из наиболее ярких примеров такой 
литературной профанации - рассуждения Аркадия Дмитрича о Петербурге. 
У друзей автора эти отрывки вызывают безудержный хохот. С претензией 
на серьезный тон и тематику обсуждаются совершенно абсурдные (под 
определенным углом) вещи, а форма и способ их
изложения - калька с больного, патологически рассеченного, сознания. Вряд
ли профессиональный психиатр смог бы придраться к точности его
отображения. Эти куски без всякого перехода, без подчеркнутой границы -
переходят в совершенно другие, наполненные уже подлинным пафосом и
трагизмом. Отсутствие этой грани перехода создает совершенно неповторимый
эффект, идея которого - это одно дело, а воплощение - абсолютно другое; для 
этого надо обладать достаточно бойким пером. 
12. Еще один из практически не используемых другими авторами (сознательно) 
приемов - монотония и тавтология. Для того, чтобы создать особый 
психологический эффект, я прибегаю к ним с определенной частотой: в
смысле разноуровневого применения. Этот прием используется на уровне
формы, стилистики, драматургии, психологизма, эстетической концепции, 
лингвистических патернов. Для того, чтобы подчеркнуть искусственность и
мистерию человеческой экзистенции (повторение кусков фраз), для
формирования связующего приема, объединяющего разнородные - (на 
первый взгляд) не имеющие ничего общего - пласты и сюжеты (тут 
повторение играет роль лейтмотива, по функции напоминающего звуки 
охотничьего рожка) для выбивания сознания из привычной 
«четырехугольности» облагоображенного мышления, для иллюстрации 
фальши бытия, для закрепления кукловодческой маркировки героев, для 
противопоставления моего стиля традиционному профессиональному 
литературному языку --- для. . . . для. . . . для. . . . для. . . . . . . . 

Как пример - следующий отрывок, два варианта которого я написал при
подготовке одной из редакции фузии (так назван мной новый синтетический 
жанр) . Ниже приводится изначальный вариант - без использования той 
крайне назойливой тавтологии, какая присутствовала в «конечном» варианте 
текста. Тут - некоторые слова («существование», «существовать», 
«присутствие» - и так далее) даны в рамках умеренно применяемой 
тавтологии (монотонии) а в "окончательном" варианте (позже я пересмотрел
его) - в рамках крайней монотонии (потом я вернулся к данной версии - и 
даже переделал ее, снова сузив долю монотонии-тавтологии) . 

Кстати, тот же отрывок одновременно является своего рода эстетическим и 
философским манифестом, объясняя "структурность" и "сюжетность" 
произведения:

"Как ни странно, подслушанные чаты раскрыли перед ним одну из последних
тайн мира: человек всегда и во всем одинок. Все эти молодые люди
обожавшие компанию друг друга, получившие такой потрясающий 
инструмент, как телефон-чат, наслаждавшиеся разговорами, где-то в 
глубинных пластах этого зубоскальства были - каждый сам по себе - 
одиноки. Один великий джазовый музыкант сказал, что нью-йоркский 
джаз выражает именно это последнее одиночество, которое глубинней 
всех человеческих глубин: потому, что оно изначально. Потому, что каждый 
умирает в одиночестве «без никого». 

Перед ним открылась во всей ее ужасающей простоте бездонная суть: все
люди, вся совокупность их - на самом деле один человек только в своих
миллионах версий. Так же, как существует эвентуальная реальность и та
реальность, которую мы априори проживаем, точно так же существуют
эвентуальные версии человека, ни одна из которых не является абсолютной. 
Все версии человека, все люди во вселенной - виртуальны в каком-то 
смысле границы которого неопределимы. Именно поэтому каждый человек 
живет как бы в своем собственном пространстве; являясь всеми остальными 
людьми одновременно, он в то же время никак не связан с ними и они все 
- между собой: как не связанные внешне между собой сюжеты (атомы). 
Разорванность бытия, человеческого сознания - главные законы в 
человеческой вселенной. Все гармонично-связное - фальшиво, искусственно, 
иллюзорно. Всякая мысль, построенная на дефинициях обзора, с вплетением в 
нее тяжеловесного ордера завершенности: тот фетиш, в каком нуждается 
человеческое сознание, как в горючем-допинге, чтобы продолжать экзистенцию. 
На самом деле человеческая жизнь, сама его мысль, эти мыслительные 
инструменты сознания бытуют параллельными пластами, и между ними 
присутствует тайная, тщательно скрытая, но не прямая и ясная связь. Люди
какие вроде бы находятся рядом, проживая «одну и ту же» «общую» жизнь
на самом деле существуют в параллельных пространствах, их жизни тоже 
длятся параллельными пластами, в режиме прерывания и периодичности. 
Каждая особь живет периодами, своими отдельными личностными 
эпохами-сюжетами, рамки которых могут быть, четкими или размытыми
очерченными или закамуфлированными, но всегда наличествуют, совпадают 
они или не совпадают с событийными поворотами судьбы. В рамках каждого 
такого периода личность более ни менее цельна, однородна и связна. Но даже 
тут присутствует известный полиморфизм, в своей крайней форме называемый 
раздвоением личности. В сопоставлении же друг с другом все эти десятки 
периодов одной большой жизни скрывают - каждый в себе - совершенно 
разных людей, личности которых только формально «похожи». Получается, что 
одну человеческую жизнь проживает множество разных людей, находящихся в 
странной зависимости друг от друга, и тяготеющих к избавлению от этой 
зависимости. Поэтому каждый человек, без исключений, всю жизнь стремится 
стать «самим собой» - но так до конца и не становится. Ни счастье, ни полное 
удовлетворение, ни всеобъемлющее наслаждение не достижимо. 

Если бы это было позволено, в каждый отдельный период своей жизни 
живущий превращался бы в совершенно иного человека, другой 
национальности, другого происхождения и культуры. И жил бы в
совершенно разных местах. Не связные сюжеты нашего существования
образуются в каждый отдельный момент, даже в течение одного дня, но
проходят незамеченными, не зарегистрированными, как тени на призрачной
стене сознания. «Внешний» мир - девственная природа и (особенно!) города
- играет роль опоры, связного, который соединяет разорванность бытия, его
прерываемость. Города сшивают клочья разорванной жизни, эти кровавые
лоскуты сброшенной кожи, давая эфемерный смысл, что сам по себе не
существует, являясь только фетишем бытия. Поэтому в них с чудовищной
силой прорывается аномалиями скрытый смысл - подземными фонтанами
разорванной сути. . . разорванной сути. . . . разорванной сути. . . . . этот. . . 
этот. . . . . . этот феномен, опровергающий закономерности, этот огромный 
нарыв прекраснейшей боли, этот ядовитый цветок утонченной смерти, 
который стоит вопреки всем законам мира, бунтом против реальности, против 
(навязанного нам трансцендентным) реализма. Власти, регламент, государство, 
бюрократический аппарат «нужны» только для того, чтобы охранять этот
колоссальный обман, чтобы поддерживать карнавальную маску на лице
реальности. Они охраняют тайну, охраняют секретный код, ту программу, что
стоит за сущим, предохраняя ее от коррупции: чтобы веками, тысячелетиями, 
вечностью все оставалось по-прежнему, чтобы по-прежнему рождались люди, 
невежественные и наивные, повторяя все ошибки, все заблуждения, все 
страсти и разочарования живших прежде них. В этом повторении - 
вариантности одной и той же экзистенции, в этих бесконечных вариациях на 
тему одного бытия, в этих калейдоскопически-однообразных переливах одних 
и тех же человеческих типов, в каждую эпоху одинаковым набором 
высыпаемых на временный поднос поколенья - безысходность борьбы и 
бессмысленность совершенного. Поступи одних и тех же героев, облаченных 
в разные одежды, нехитрый набор одних и тех же сюжетов, оформленных в 
различные технические детали, сочетание одних и тех же страстей - кочуют 
по книгам; одни и те же артисты, сменяя «друг друга» в разных поколениях, 
выходят на сцену, один и тот же набор чередования вседозволенности и 
пуританства перетаскивается из одних столетий в другие, те же самые 
дурачества, чудачества и моды перетекают с отсрочкой в новые и новые эпохи 
и страны, обыгрывая свой сюрреалистический карнавал повторений. И, когда 
происходит пресыщение этой тысячелетней секвенцией однообразия, и тысячи 
героев устремляются на штурм главных тайн этого мира, тогда правительства
развязывают войны и устанавливают диктатуры, превращают литературу в
чисто идеологический или развлекательный инструмент, тогда появляются 
варвары на руинах античного мира, инквизиторы и конкистадоры, ленины и 
гитлеры, бен-гурионы и голды меир, коли, тэтчеры, рэйганы и буши".


(«Петербург», - сознание автора как бы вылезает из кожи перевоплощения, и
мастерская (как мне заявил один рецензент) имитация сознания психически
больного человека прорывается формообразуемой по совершенно другим
принципам кодой. Все произведение в целом построено на принципах теории
прерывания - одной из моих теорий, в той или иной степени известных в
Канаде (теория инстинкта мультипликации, теория социальных типов и теория
прерывания). Географически-культурные пункты (Петербург, Париж, Венеция, 
Монреаль, и т. д. ) играют в этом произведении роль особого, сакрального, 
эзотерического значения). 

Синтез не только жанров, но и разных искусств - интегральная часть этого 
произведения. Кроме того, псевдо-литературные, псевдо-литературно-
критические, псевдо-научные и псевдо-политологические тексты, 
вкладываемые в уста героев, почти не причесаны, но, наоборот, адаптированы 
под личности героев, и намеренно включают маргинального типа 
шероховатости и сбои. Сам текст этого произведения намеренно отличается от
любого литературного текста. Если другие авторы пишут, руководствуясь
принципом экономии, то я - принципиально наоборот. Скорей всего этот вид
литературы можно назвать сакральной (в обоих смыслах: как «элитарной», так
и религиозной) литературой. Его генераторы - внелитературные причины и
концепции. Есть два-три живущих в России автора, которые где-то
приблизились к этой форме литературы. Я узнал их сравнительно недавно. 
Однако, выяснилось, что мы идем разными путями, разными улицами. Они -
улицей московской, я - петербургской. Петербург не только присутствует
почти во всех моих произведениях, но нередко является и причиной их
появления. 

Отдаю эту вещь на Ваш, читательский, суд - и надеюсь, что она найдет
отклик.

«Впечатления» были высоко оценены многими живущими в России (в
основном - в Москве) литераторами. 


www.Главная - библиотека современной литературы