БИБЛИОТЕКА СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

сто первый километр
русской литературы



Главная > Проза > Л.Гунин

Лев Гунин


Призрак

 

 
Солнце не спеша покрыло гардину и сиреневый футляр для очков. Виктор Антонович встал и поёжился от утреннего холода, заполонившего комнату. Он посмотрел на часы. Двадцать минут седьмого, а мне так не хочется одеваться и куда-то идти, - подумал он. Он взял с тумбочки ручные часы, накрутил миниатюрный кружочек и посмотрел в окно. Солнечный свет полоской лежал на земле, а от противоположных строений пролегала по тротуару длинная синяя тень. 

Виктор Антонович постепенно облачился в свою каждодневную одежду и, причесавшись перед зеркалом, открыл дверь из комнаты, служившей ему и спальней, и кабинетом - всем. 

В коридоре его даже одетого пронизала дрожь от холода, скопившегося там. Батареи, остывшие за ночь, еле теплели, и прибитый к стене малиновый термометр показывал семь. На кухне Виктор Антонович зажёг газ, но не смог найти, что же на нём греть; наконец, он поставил на плиту старенький чайник, а сам застыл за столом в изломанной, ожидающей позе. Но, собственно, чего ему ждать? Пока чайник закипит? Этого ожидать вовсе было не нужно: чайник всё равно закипит.

Виктор Антонович налил себе закипевший чай и пил его вприкуску с сахаром, забирая двумя пальцами белый рафинад и кладя его себе прямо в рот. Поискав в кухонном шкафу, он нашёл завалявшийся с предыдущей поездки в Минск кусок колбасы, разрезал его ломтиками, и, разложив на хлебе, принялся лениво жевать. Безвкусно! И безвкусной была его жизнь. Каждый день подъём в шесть часов, гремящее радио, стакан чая с чем придется, - и снова школа, ученики: дети, которых он любил и которые над ним иногда подшучивали, иногда доставляли приятные минуты, но которые были его обузой, заслоняя от него и без того заслонённое что-то главное в жизни.

Вода в ванной из не докрученных кранов слабо лилась, и он пошёл туда, поднявшись с табурета - докрутить. Он вспомнил вялые с утра, немного заспанные - часто хмурые на первом уроке лица учеников. Они - так же, как и он, - хотели только одного: поскорей дождаться звонка с последнего урока: того момента, когда они, вольные и повзрослевшие, будут свободны, выйдут из дверей школы в этот огромный, сулящий столько неожиданностей и поворотов, настоящий и загадочный мир. Виктор Антонович подумал и о том, как уже со школьной скамьи все места в этом мире распределены, всё подлежит строгому учёту и решенность людских путей вытекает уже отсюда. У детей из более обеспеченных, занимающих более твёрдое общественное положение, семей, как правило - лучшие оценки; для таких детей дома держат репетиторов, кто-то из учителей (обычно преподавателей более "важных" предметов) является их консультантом, ставит им лучшие оценки и благоприятно настраивает других... Об этом и знают, и не знают, а он должен смотреть и молчать, смотреть и молчать....

Голос диктора по радио напомнил ему, что ему уже пора выходить, но он всё возился, счищая кожу с колбасных кружочков и медлил. Допив последний глоток чая и поставив чашку с ложкой в ней прямо в мойку, Виктор Антонович, дожёвывая колбасу, направился к вешалке, надел своё старое пальто с ворсистым воротником, шапку, взял в руки портфель и вышел. 

Вот уже два года, как он расстался с женой. Трудно сказать, когда он был более одинок. Его бывшая жена, недалёкая женщина, мысли которой были только о тряпках, неуютная их квартира, вся полностью состоящая из хрусталя, в е щ е й и мебели, до какой воспрещалось дотрагиваться, длинный итальянский диван, на котором они с женой проводили свои ночи, дети, его дети и словно бы не его: не такие, какими он бы их хотел видеть, эта жизнь текла, двигаясь как маятник и не переходя границ своих крайних отклонений. 

Он шёл теперь по улице Советской, осматриваясь по сторонам и кутаясь в свой, успевший изрядно поредеть, воротник. Прохожие попадались ему навстречу всё чаще и чаще; теперь он чувствовал, что окружён толпой и двигается в каком-то ином пространстве.. 

Зайдя в школу и неожиданно узнав от новой технички (которой сделал комплимент по поводу её обновки - норкового пальто), что школа закрыта, что в ней - из-за эпидемии гриппа - объявлен карантин, и он может идти домой, Виктор Антонович оказался снова на улице, - вольный, свободный пойти, куда хочет: впервые за несколько лет (по воскресеньям он вёл кружок - и выходной был этим испорчен), - получил возможность о б л а д а т ь временем.

Он сначала п р о с т о пошёл, не задумываясь о том, что делать; прошёл два квартала, и только тогда задумался, куда он идёт. Осмотрелся. Белые колонны кинотеатра "Товарищ", перекрещивающиеся и расходящиеся троллейбусные провода говорили о том, что он идёт по направлению к его теперешнему жилищу. Что дальше? Неужели его единственный за четыре года выходной день будет испорчен лежанием на тахте, поглядыванием в потолок или верчением ручки настройки старого приёмника, который время от времени хрипел или издавал какой-нибудь совсем не эфирный звук.

Антонович замедлил своё движение. Куда же пойти? Не найдя ответа на этот мысленный вопрос, он решил просто походить по улицам, наслаждаясь солнечным, ярким утром и глядя на всё непривычное, что он мог бы увидеть в это для него необычное время и в том качестве, в котором он был впервые за несколько лет - в качестве праздношатающегося. Сделав вид, что он к у д а - т о идёт, так же, как все идущие о т к у д а - т о и к у д а - то, он зашагал в обратном направлении, мимо магазина "Военная книга", мимо "круглой площади" в миниатюре, мимо кактусов, что стояли в окне дома, перед которым он проходил. 

Солнце раскладывало свою мозаику из светлых, розовато-палевых пятен: на стенах, на обрамленьях оконных проёмов, на земле под ногами. Виктор Антонович шёл, разглядывая каждого и стремясь побольше и получше увидеть. Он думал о том, что каждый, кроме него, куда-то нацелен, куда-то торопится, то есть, ограничен в своём пространстве, а он, Виктор Антонович, не идёт никуда к о н к р е т н о, а один, возможно, среди всех, прогуливается удовольствия ради. Так он незаметно добрел до продовольственных магазинов с витражами и подумал, что идти ему дальше не хочется. Здесь был для него самый центр. 

Виктор Антонович остановился напротив магазина и, сделав вид, будто он кого-то ждет, прислонился к невысокому, по пояс, заборчику. По другой стороне улицы прошли мимо него две женщины - одна за другой; первая была с огромной сумкой, а вторая несла в сетке бутылки молока. Виктор Антонович подумал о том, что около года не пил молока: молоко в магазины завозили утром, когда он работал, а иногда не завозили совсем, а к обеду от молока в магазинах не оставалось и следа. Он вздохнул. Ровно два года - а он помнил об этом сроке по времени развода с женой, - как с продуктами стало гораздо хуже. Таких продуктов, как творог, голландский сыр, не говоря уже о колбасе, которую в начале семидесятых можно было "взять" в любое время дня, постояв в небольшой очереди, не было и в помине. Не стало сметаны, яиц, масла, крупы - да мало ли чего не стало? Список исчезнувших куда-то наименований можно было продолжить. И только в больших городах, подальше от вокзалов, можно было прикупить чего-нибудь.

Стоя, Виктор Антонович почесал ногой об ногу и призадумался, глядя на куполообразную крышу гостиницы. 

Каждый день на протяжении этих двух лет он фактически недоедал, и теперь понял, что, в значительной степени не от того, что жил один, а от того, что ему не из чего было себе готовить... Он мог бы, конечно, обедать хотя бы в столовой, но после каждого её посещения у него начинался приступ живота, а затем ещё дня три в желудке что-то сумрачно бурлило и ныло. Школьные обеды были немного лучше, но с этого года учителям в школьных обедах стали отказывать, и, по распоряжению директора в школьной столовой, они там больше не ели.

Виктор Антонович посмотрел на часы и увидел, что только десять - самый разгар утра. "Белые" люди сейчас только-только просыпаются, - вяло подумал он и представил, как за стенами гостиницы, в одном из шикарных номеров, ловкая женская ручка тянется за халатиком, сползают с постели ноги, всовывая себя в тапочки... Нет, гнать прочь подобные мысли! С тех пор, как он развелся с женой, он в душе всё равно фактически считал себя её мужем, и вообще, за это время не был ни с одной женщиной.

Два офицера прошли по противоположной стороне, и один них зачем-то заглянул в окно магазина (как будто сквозь него можно было что-то увидеть), потянул другого вовнутрь. Какой-то мальчик остановился у края тротуара неизвестно зачем; мимо него всё шли и шли люди, а он стоял и не сходил с места. 

Виктор Антонович поглядел на него, и мальчик такого возраста, бесцельно слоняющийся по улицам в такое время, напомнил о том, что во многих школах сейчас карантин. В этом было что-то небудничное: в том, что, так же, как и он сам, этот малец торчит здесь без дела. Это заставило его с новой силой отчётливо подумать о том, что сегодня у него выходной и что этот солнечный светлый день - это и есть его первый и, наверно, единственный нерабочий день за долгое время. 

Проехал троллейбус, блестя стеклами, покрытыми инеем, и напомнил Виктору Антоновичу о его одиночестве. Парень с девушкой, в импортных куртках, в джинсах, с "фирменными" пакетиками - напомнили о чём-то другом, отдалённом, почти забытом, и он хотел было уже мысленно п о г р у з и т ь с я в тот мир, как именно т о т с а м ы й, но потом подумал и сплюнул: разве мир заключается импортных тряпках и даже в благополучии, сквозящем в выхоленных фигурах и лицах тех, что прошли? 

"Спички ессь?" - "Нет, я не курю". - "А если по морде съежжу? - человек в клетчатом пальтишке, немного моложе Виктора Антоновича, в полосатой, надвинутой на глаза, кепке, смотрел на него зло и жадно. - "Да ты, что, у меня..." - "Ладно, мразь!.. Крутишься тут... Ладно, живи, - и он пошёл дальше прыгающей походкой. 

Всё произошло слишком быстро, и Виктор Антонович не успел ни испугаться, ни задуматься о том, что ему грозило, но когда т о т удалился, его охватили обида и возмущение. "Как он смел так со мной?!" Виктор Антонович тут же стал воображать, как бы он расправился с обидчиком, но, одновременно, словно испытал благодарность за то, что тот его оставил в покое. 

Солнце уже теперь освещало верхнюю часть балкона, а за балконной дверью и окном успели уже отдёрнуться шторы. 

Виктор Антонович стал в более удобную позу - и теперь отметил, что, несмотря на небольшой мороз, тело его под нетёплым пальто как будто покрыто коркой льда и что ноги его в осенних кожаных сапожках замерзли. Он и вообще не хотел здесь больше стоять, ему надоело смотреть на столпотворение у входа в магазин, на веснушчатых девушек, возможно, сестёр, разговаривающих с двумя улыбающимися парнями, - и он оторвал заднюю часть своего тела от ограды - заборчика, доходившего ему до пояса, и поплелся на угол. Там он увидел остановившееся такси и вылезшего из него молодого человека с дипломатом и в очках. Бросив на него беглый взгляд и дёрнув голову, Виктор Антонович направился вдоль улицы Гоголя, добрался до кулинарии и вошёл в неё. Через пару минут он разобрался, что был тут единственным мужчиной. 

Здесь ждали в очереди женщины помоложе и постарше, две толстушки, а остальные - умеренной полноты, и две из них между собой разговаривали. Слушая их разговор, Виктор Антонович пристроился в хвост очереди, а за ним вскоре встали двое молодых парнишек. Прохожие за окном кулинарии шествовали выше подоконника по тротуару, и все, почему-то, в одну сторону. 

В очереди Виктор Антонович подумал о том, как их часто зимой посылают "на ветки". 

Под предлогом неурожая двух последних лет администрация, решив использовать дешёвый, а то и вовсе бесплатный - труд, стала посылать людей на сельхозработы. Рабочие с предприятий ездили в сельскую местность во время своего трудового дня, причём, зарплата их сохранялась, а учителей заставляли работать в свободные от их трудовой деятельности дни, то есть, в выходные, и ничего им за это не платили. 

Интенсивно использовался принудительный детский труд, запрещённый советскими и международными законами и конвенциями. На сельхозработы посылали учащихся шестых, седьмых, восьмых, девятых и десятых классов общеобразовательных школ, принудительно отправляли их в сельскую местность с проживанием, отрывая от семьи на две-три недели (а то и на месяц-полтора). В деревнях, где царили неразбериха, беспорядок и развал, где их размещали в лучшем случае в школах или в сельских клубах, дети становились лёгкой мишенью алкоголизма, разврата, воспаления лёгких и клопов. А на территории сельских районо, на пронизывающем ветру и в холоде, на уборке картофеля заставляли работать по шесть-семь часов в сутки учащихся даже первых - пятых классов сельских школ, то есть детей от шести - семи лет. 

Всё это Виктор Антонович знал, и знал он также и то, что их, видимо, завтра же отправят на рубку ветвей деревьев - самую неприятную работу: когда нужно работать по пояс в снегу, на любом морозе. Происходит это в лесу, где ничем не согреешься, кроме ста грамм, да, причём, им дают ещё и выполнить норму; а что касается оплаты, так это им не оплачивается.

Виктор Антонович снова вздохнул. Так живут все. И закрывают на всё глаза, как будто ничего особенного не происходит. Интересно, почему это о н вдруг перестал включать себя в это условное понятие "все". Или, может быть, ему показалось? 

Подошла его очередь, и он, не успев обмозговать последнюю мысль, купил себе пирожок и снова вышел на улицу. Пребывание в помещении согрело его; ему больше не было холодно, а правая рука (левой он держал пирожок) находилась в кармане пальто.

Не задумываясь над маршрутом, он сначала возвратился назад, а затем пошёл ещё дальше, до здания ЗАГСа, затем свернул налево и попал на центральную площадь. 

Какая у него, всё-таки, неинтересная жизнь! Днём школа. Потом планы, планы... И сколько же это всё может продолжаться? Неужели такой он мыслил свою жизнь?

Около ГУМа продавали обои; там скопилась большая очередь. - "Ах, чтоб тебя, - кричала там какая-то бабка. Две женщины встали друг против друга с оскаленными ртами, словно примериваясь, как лучше схватить друг друга за волосы. "Сейчас не её, а вот её очередь, - спокойно рассуждал седоватый мужчина. - "Ты видел, ты был ТУТ!!! Её О-че-ре-дь!!! Я стояла тут, когда ещё ни-ко-го не было, - вопила всё та же бабка. 

Виктор Антонович вдруг почувствовал, что он как бы лишний тут; впервые за многие годы он смотрел на все как бы со стороны, и мысли его скользили в одной-единственной плоскости. Он будто давно был исключён из этого места, из этого времени, и присутствие его здесь стало каким-то противоестественным. Он удивился. Все это было таким неожиданным для его сознания, что он не знал, радоваться или огорчаться и принимать ли эти свои настроения всерьёз.

Солнце по-прежнему сквозило из облаков; всё было покрыто красным, малиновым цветом; но теперь всё словно так и должно было быть, и Виктор Антонович воспринимал это как само собой разумеещееся: как будто не было тех предшествующих двух с половиной недель, в течение которых солнце почти не показывалось. Точно так же он привык уже встречать и шикарно одетых женщин, которых не встретишь ни позже - днём, - ни даже вечером, когда одежды тех колоритных девиц, каких можно встретить в ресторане, становятся кричащими и вызывающими. Он двигался по направлению к Пушкинской, но там остановился и, повернувшись, устремился назад. Теперь его походка была более импульсивной, а шагал он всё быстрей и стремительней. 

Миновав один киоск и другой, Виктор Антонович остановился и, посмотрев по сторонам, стал недалеко от угла улиц, сделав вид, будто он ждёт троллейбуса. День, который раскручивался, как пружина, раскручивал что-то и у него внутри, и это "что-то" говорило Виктору Антоновичу стоять именно здесь. 

С одного из дворов, разделенных белыми хрущевскими шестиэтажками, проход которого с большими железными воротами был ближним к месту, где стоял Виктор Антонович, вышли мужчина в сером демисезонном пальто и в шапке с опущенными ушами, и женщина с девочкой, которые, похоже, представляли собой одну группку. Мужчина вдруг пошатнулся - и женщина, потянув за собой девочку, торопливо отступила на шаг, а, если бы она этого не сделала, тот налетел бы на них. По следующим действиям женщины с девочкой Виктор Антонович понял, что она не может быть женой пьяного, а тот в следующий момент снова пошатнулся и упал на бок. В обеих руках он нёс части разобранной детской кроватки; он был худющим, даже тщедушным, и было в нём что-то от человека, никогда или почти никогда не напивавшегося. Поднявшись, облокачиваясь о стену дома, он пытался поднять части детской кроватки, но не удержал равновесия и снова упал, всё ещё сжимая в руках один из ее элементов. Тогда, с кажущейся большей сосредоточенностью, опираясь о стену спиной, он поднялся и, согнувшись, исхитрился взять свою ношу и пойти. Виляющей, заплетающейся походкой он прошёл ещё несколько шагов - и снова упал. В этот солнечный зимний день, на освещенном желто-красным треугольником падающего из проёма двора на противоположной стороне солнечного света тротуаре, казалось, какая-то неведомая сила поднимает, встряхивает человеком со странными предметами в руках - и снова бросает его на землю. И, казалось, что этот пьяный мужчина как бы видит сам себя со стороны, как призрак, и сам не может с собой справиться. 

Глядя на эквилибристические ужимки и уловки человека с кроваткой, Виктор Антонович подумал (вернее, ему подумалось), подойти и помочь пьяному. С другой стороны, что-то удерживало его. В общем, он понимал, что сам помочь тут ничем не сможет, он никогда не умел и не умеет "работать" с людьми – ведь трудно предугадать реакцию пьяного человека на предложенную ему помощь. Солнце, между тем, всё так же светило, и пьяный всё так же упорно - посреди двигавшихся мимо него людей - отвоёвывал метр за метром и два раза еще упал: один раз издав спиной о землю такой стук, как будто был не человеком, а скелетом. Наконец, он скрылся с видимой медлительностью за углом, а Виктор Антонович, стоя у стены, настолько вообразил, что он ждет троллейбуса, идущего в противоположную от его дома сторону, что даже не обратил внимания на то, что в животе его уже давно что-то бурлило и урчало. Когда подошёл троллейбус, он хотел было направиться через проезжую часть улицы к остановке, и только тогда вполне осознал, что голоден. Он подумал о том, что хочет кушать, одновременно с мыслью, что бывшая его супруга живет где-то там, куда поехал троллейбус. Там новые районы, более благоустроенные квартиры и огромные высотные дома. 

Часы на руке Виктора Антоновича показывали обеденное время, и он, потоптавшись на месте, всё решал, что делать дальше, где и как ему пообедать и, одновременно, не уходить отсюда, из этого мира, от этих людей, которых он увидел другими и по-новому, от этих зданий, подсказавших ему, что у него не просто есть где-то дом, но что вот это всё - всё это - могло быть его домом. 

Виктор Антонович зашагал по улице и, уже найдя соломоново решение, миновал этот квартал, двинулся по следующему - и так приблизился к ресторану.

Коричневая, из полированного дерева, дверь сначала остановила его, но затем, подумав, он всё-таки поднялся по широким нарядным ступенькам. Дородный, в расшитой золотом ливрее, гардеробщик бессловесно принял у него пальто, дал ему номерок и показал рукой на дверь.

Войдя, Виктор Антонович осмотрелся, выбрал столик и сел за него. В зале было почти тихо. Кроме него, здесь обедали ещё (всего!) шесть-семь человек. Они все буквально растворились в этом огромном зале, и создавалось впечатление, что здесь никого нет. Недалеко от Виктора Антоновичи сидели две девушки в одинаковых синих платьях; чуть подальше обедали поляки, иногда взрывавшиеся громкой речью или смешком, а далеко впереди из-за колонны виднелась черная и прилизанная женская голова.

Виктор Антонович открыл меню и стал его листать. Бифштекс: один рубль, пятьдесят копеек; куриный бульон - пятьдесят пять; гуляш - восемьдесят. И это еще только дневные цены! Если бы Виктор Антонович каждый день обедал тут, у него бы ушла вся его зарплата - только на это - в течение семи - десяти дней. А если бы ужины и завтраки пришлось бы - понятно, постить, то убыток от такого питания исчислялся бы не только деньгами. Где тогда взять денег на вторые пол месяца, оставалось вопросом, ответа на который в меню написано не было. Против любого из блюд подешевле было написано шариковой ручкой "нет", а против блюд, стоящих прилично, ничего написано не было.

Виктор Антонович смотрел на цену какого-нибудь блюда, и в сознании его рисовался красный шарф, который он собирался купить вместо этого, уже обносившегося, "ветерана", или новый пиджак, нужный для замены того, что на нем, с образовавшейся на локте протертостью, новое пальто, или, наконец, смывной бачок в туалет. Протёртости, ставшие его небольшим бичом, образовывались у него не только на одежде, но главным образом в его бюджете. Подошла официантка и бестембровым, "бестелесным", бесстрастно-плоским голосом начала говорить. Виктор Антонович смотрел на неё, и ему казалось, что она, как рыба, только открывает рот, а звука не издаёт, но смысл её слов, всё же каким-то туманным образом докатывался до его сознания. "Рыбный суп, гуляш с гарниром и два кусочка хлеба". 

Четыре года назад, когда цены ещё не начали взбираться вверх со скоростью взмывающей в небо ракеты, его зарплату можно было бы назвать сносной. "А впрочем, - подумал Виктор Антонович, - какое это имеет значение?" Для того, чтобы не помереть с голоду, чтобы перезимовать тёплую бобруйскую зиму, для того, чтобы влачить какое-то существование, ему вполне хватило бы - получай он и на двадцать рублей меньше. Он посмотрел в окно. Золото солнечных лучей с наружной стороны лежало на снегу, на подоконнике, а в помещении появилось на краю колонны: как будто неизвестным образом прилепились к ней свежие и пахнущие древесиной стружки. Виктор Антонович ещё глубже погрузился в какие-то думы. Эти думы мелькали у него в голове, и он уже не чувствовал ни радости, ни огорчения, ни досады - ничего определенного, - словно всё - всё абсолютно - прошло, а, может быть, ничего и не было. Всё стало для него новое, а жизнь представлялась ему белым пятном. Виктор Антонович не мог определить, хорошо ему или плохо, только чувствовал: что-то изменилось, но не мог ни оценить, ни понять этой перемены. 

Получив заказанное им первое, Виктор Антонович погрузил ложку в суп - и вдруг почувствовал, что голова его как будто не та, а стены и колонны словно подрагивают, будто став неопределенней и одушевлённее. Он усмехнулся своим собственным ощущениям. Одушевленными предметы и даже целые помещения казались ему в далёком детстве, когда он сидел перед окном долгими осенними вечерами, но это уже давно безвозвратно прошло. И вдруг он как будто услышал запах. Это был сильный и конкретный запах тонких духов... И косметики; запах первой девушки, которую он обнимал. Тогда, в то время, мало у кого обнаруживались французские духи, а т а к и х французских духов, возможно, не было ни у кого во всей школе. Они вызывали в нем ощущение каких-то скрытых желаний, невыразимых эмоций, и всё это тонкое, покрытое вуалью, но, в то же время ослепительно яркое, заставляло его дрожать. Вот и сейчас, вздохнув, он внезапно ощутил в себе ту забытую дрожь - и ещё какую-то: другую, глубокую, нараставшую в нём. Виктор Антонович выпрямился, и глаза его были направлены вперёд, на невидимую точку. Так проходила минута за минутой. Суп остывал, а ложка, застывшая в руке - как по мановению волшебной палочки сделавшаяся неподвижной, была полупогружена в суп. 

От т о г о времени его отделял период супружеской жизни с другой женщиной, и вообще, по отношению к тому прошлому будто было совершено им какое-то предательство, и потому он не мог быть больше допущен в него, а на всём последующем лежала как бы печать какого-то вымученного поцелуя. 

Он вдруг спохватился и принялся есть чуть тёплый суп, неожиданно чувствуя его примерные вкусовые качества, находя его необычно пикантным и смакуя каждую ложку с несказанным наслаждением. Почему всё так сразу изменилось? Или, может быть, не сразу? Ведь это с самого утра, как только он встал, он чувствовал себя необычно, и неожиданный выходной, наверное, дал только толчок?.. Который же теперь час? 

Виктор Антонович смотрит на часы и глаза его удивлённо расширяются. Большая стрелка отсчитала уже полтора оборота от того момента, как он сюда зашёл. Сколько же он уже здесь! Время мчится быстро. Что-то новое, снова другое, поднимается в душе Антоновича. Он чувствует: ему будто бы что-то мешает. Ресторан стал наполняться людьми. Та обстановка камерности и уюта начала улетучиваться. Но этот зал был согрет его, Виктора Антоновича, эмоциями. И что-то ему родное - продолжало для него храниться в этом зале.

Жил ли он все эти годы? Было ли что-то такое, что подсказывало, что он жил? Или, может, он не "живёт" сейчас, в данный момент? Может быть, именно сейчас он словно спит - и этот сон отбрасывает тени на то, что было тогда. Т о г д а? Когда это "тогда"? Откуда взялась эта грань?

Пустая тарелка, в которой только что был гуляш, стояла как-то особенно на белой скатерти, и напомнила ему, что сейчас подойдёт официантка, он должен будет рассчитаться - и уйти. Уйти... И он, чувствуя в себе это новое, чувствуя, как время пробуждает в нём ощущение к новой жизни, застыл так, колеблемый полууверенностью и полусомнением. Солнечный свет исчез с высоких колонн, и там, где углы, пролегли синие тени. О Викторе Антоновиче как будто забыли; никто не подходил к его столику, не выписывал счёт, и та официантка, что обслуживала его, больше не появлялась поблизости.

Он смотрел на посетителей ресторана, на головы, клонящиеся друг к другу, на руки, берущие меню или перекладывающие разложенные на столе салфетки. Во всём этом, особенно в жестах рук, была какая-то магия: так не присуще обычным людям, посторонним, культивировать сотни этих отработанных, профессиональных жестов, интонаций и условных знаков. В этот вечер оркестр не играл, и поэтому в такой день здесь собрались именно те, что были постоянными "членами", завсегдатаями ресторана. Они отличались от всех других и, днём затерянные среди множества, вечером, в ресторане, становились самими собой.

Мягкий, казалось - ватный, сумрак, сгущался в менее освещенных местах. Однако, электрический свет всё ещё не зажигали. И от этого создавалось впечатление какой-то временности, непостоянства этого момента, и хотелось продлить и продолжить это состояние. Виктору Антоновичу казалось, что он находится в другом, совсем другом и каком-то "не таком" месте. И ему странно было подумать, что этот мир находится здесь - в Бобруйске. Колеблемый сумраком, свет отступал, прятался, жался к белесоватым полоскам, пролегающим от окна, к истонченному, отступающему свечению потолка, к огромным гардинам, закрывающим большие, высокие окна. 

Всё здесь походило на трюм солидного, но впол-существующего корабля, и, когда вспыхнул свет, этот корабль поплыл, закачался, и Виктору Антоновичу показалось, что он различил даже двигающиеся снасти этого корабля.

Как только загорелся свет, о Викторе Антоновиче вспомнили, и официантка без промедления подошла к его столику. Он сразу оплатил всё и, забыв про свой дырявый бюджет, заказал ещё двести грамм водки, закуски и сказал принести ещё сигарет. Официантка удивленно посмотрела на него, но они тут привыкли ко всему, и в неё в глазах тотчас что-то погасло, и воцарялось смутно безразличие. 

Теперь, сделав какой-то выбор, Виктор Антонович как бы ощутил, что нечто наподобие тени скользнуло по нему, и он подумал, что, возможно, сделал не то. 

Его охватило то состояние, какое охватывало его в дни юности и ранней молодости, когда он так жестоко переживал своё одиночество. Всё, что бурлило вокруг, что казалось ему недоступным, резче выделяло его, вновь и вновь заставляло проходить через муки отверженности, собственной ненужности и незначимости.

Горькое чувство, охватывающее его наподобие судорожной гримасы, заставило Виктора Антоновича скорей ощутить горечь водки, и, выпив, он совсем не искривился, а только был упоён тем огнем, которым водка обожгла ему язык и гортань. Он закусил хлебом и посмотрел вперёд. После второй рюмки тепло разлилось по его телу; его затрясла быстро прошедшая дрожь - и ему стало спокойно, даже хорошо. Но опять что-то чуждое вторглось в его сознание. Он увидел по-новому окружавшие его лица. Что-то наподобие удара часов прозвучало возле него. Он снова был выделен из общей массы; перед его глазами видением пронеслась его комната, школа, его бывшая жена и улица, которой он ходил каждый день на работу. Что-то гнетущее и разъединяющее охватило - и понесло, понесло его, неудержимо, а ров, который был только что выкопан - и отделил его от его прошлого и, в некоторой степени, и от настоящего, стал быстро и пугающе самозасыпаться.

Виктор Антонович взял сигарету, хотя три года уже не курил, спички и жадно, с лихорадочностью, затянулся. Дым заклубился и вызвал к жизни именно то, тот образ и то время, наполненное состоянием экзальтации. 

"Молодой человек п о ч е м у такой грустный? - Это произнесла юная гладкоплечая фея в белом, подошедшая к столику. Она наклонилась к нему, - так, что он увидел близко ее светлей, чем каштановые, волосы, - своей незажженной сигаретой дотронулась до его сигареты - и прикурила. 

От этого прикосновения к его её сигарете и даже от того, что пепел при этом осыпался, падая на белую скатерть, в нём изнутри прокатились прозрачные незримые волны, так, словно кто-то провёл чем-то влажным по его душе. "А вы знаете, что курить здесь запрещено? - мило улыбаясь, спросила она, без спросу садясь за столик. - "Знаю, - сдавленно и хрипло ответил он, без отрыва в упор глядя на неё. - "Вы мне нравитесь ... этим своим ответом". -"Вы, возможно, кому-то тоже." - "Это ... кому же?" - Он молчал. - "Валя! ты к нам идёшь? - 3а спинкой его сидения рядом с их столиком вырос мужчина, этакий бог красоты, аполлончик, - со светлыми, голубыми глазами, изысканными жестами, худощавый, подтянутый и с редкостно красивым оригинальным лицом. Волосы его были зачёсаны назад, открывая высокий, чистый, словно мраморный лоб. Нос его был прямой, без малейшей горбинки, словно высеченный из мрамора, и мраморными были его красивые белые руки. - "Так ты к нам не идёшь, - спросил он, одной рукой дотрагиваясь до спинки её стула. Глаза его в это же время насмешливо смотрели на Виктора Антоновича. Он обращался к ней, но Виктор Антонович чувствовал, что этот его вопрос каким-то образом направлен и на него, - и под этим насмешливым взглядом молодого человека на вид тридцати-тридцати-двух лет Виктору Антоновичу стало как-то неуютно; его овеяло чем-то ледяным. - "Пока нет, - ответила юная фея, затянувшись и стряхивая пепел с сигареты. А молодой Аполлон, сказав "ладно" и бросив ещё один -- беглый -- взгляд на Виктора, с достоинством удалился. "Ну-с, так куда мы пойдём? - спросила собеседница Виктора Антоновича, ещё раз затягиваясь, и он увидел в её светлых, словно хрустальных, глазах туманное отражение вьющегося дыма его сигареты.

После он наливал ей водки и, как ему казалось в нетрезвом ошеломлении последующей ночи, будто бы заказал ещё.

Когда они вышли в холл - она держала его под руку, - они остановились там перед большим зеркалом. "Валюша, привет! - помахала рукой его спутнице какая-то белоголовая дама. "Пока, Валя, - прокричала, пробегая, другая. Виктор Антонович посмотрел в зеркало.

Оно отражало их обоих, не скрывая и не приукрашивая их черт. Он посмотрел на себя. Довольно широкоплечий, выше среднего роста, человек стоял перед ним в зеркале. Глаза этого незнакомца смотрели на Виктора Антоновича испуганным, растерянным, печально-вопрошающим взглядом. Начавшие появляться морщины намётками прорезали его нижнюю часть лица. "Неужели этот, с появившимся брюшком, начавший лысеть человек - это я, - подумал, отшатываясь, Виктор Антонович. Может быть, он - только Призрак? Да, он всего лишь какой-то Призрак. А я - это я. Да! - подумал он, внезапно и неожиданно для себя открывая рядом со своим отражением в зеркале эту молодую, пышущую желанием, красивую женщину. Там, за условно-невидимой гранью, в зеркале, просто стоял кто-то другой, Призрак. Он был похож на Виктора Антонович - чертами, жестами, может быть, даже взглядом, - но он был не он, а другой, появившийся потому, что Виктор Антонович увидел его.

"Я сейчас вернусь, - проговорил он, наклоняясь к своей подруге, на последнем слове внезапно переходя на громкий, оглушающий шёпот. Она понимающе улыбнулась или даже засмеялась, кивнув ему. Он отошёл от неё - и быстрым шагом направился в туалет.

Там он прикрыл за собой дверь, подошёл к окну, открыл его и вдохнул два глотка освежающего, морозного воздуха. Затем он выпрыгнул из окна и, не думая о своём пальто, оставшемся в гардеробе на вешалке, перепрыгнул через забор - и побежал. Бежал он быстро, задыхаясь и выбрасывая зачем-то далеко вперёд правую руку; с каждым шагом внутри у него что-то прояснялось, и вертящиеся в нем колесо заменялось покачиванием реи. 

В этот вечер прохожие видели человека, в одном костюме и без шапки, бегущего куда-то по улице в сторону театра, и одни тревожно шарахались в стороны, в то время как другие, оглядываясь, с нездоровым любопытством долго смотрели ему вслед.


1981 год. Бобруйск.
______________________

ОТ АВТОРА:

Это рассказ, в котором я - не без определенного успеха - впервые попробовал быть стилистом. Главная идея рассказа, его кредо - то же, что и в остальных моих рассказах: бесполезность и разъятость существования, невозможность что-либо изменить, лоскутность и размытость бытия. 

Написанная в период работы над романом "Настоящий музыкант", эта вещь подверглась 
интонационному и стилевому влиянию последнего, в то же время противостоя снобизму и утонченности вышеназванного произведения. В романе я изобразил некоторые автобиографические черты, слепив своего главного героя из нескольких подлинных характеров, главными из каких были я сам и мой друг Феликс Эпштейн (герой романа носит его имя). 

Призрак - это очень локальный, очень местный, рассказ, в котором передана не только бобруйская
атмосфера, но и заимствован бобруйский лексикон, бобруйская манера передавать свои мысли иногда вычурными, иногда примитивными и длинными фразами. Поэтому стилистика начала рассказа может восприниматься странновато, а отдельные фразы - маргинальными пятнами или островками. Первая часть рассказа (до ресторана) в этом смысле противостоит второй (в ресторане), так как бытует где-то на грани художественной прозы и публицистики. Этот метод был умышленно выбран для более резко очерченного контраста между двумя мирами: миром преступных бездельников в ресторанах, живущих за счет неограниченной и несправедливой
эксплуатации фактических рабов, - и миром викторов антоновичей, с их фатализмом обозначенной жизнью.

Несмотря на внешнюю ограниченность впечатлений и ресурсов, жизнь Виктора Антоновича неизмеримо глубже и богаче, чем жизнь Первого Секретаря горкома, Председателя КГБ или высокомерного аполлончика из ресторана. Несмотря на заглоченную приманку - антураж более высокой социальной среды и номенклатурную проститутку - Виктор Антонович известным народным приемом *два пальца в рот* болезненно исторгает из себя крючок, на который
попался, и бежит из мира местных плантаторов-рабовладельцев и их холуев. Этот побег - нелеп, может быть, даже смешон, унизителен и не героичен. Но это - позиция, в тысячу раз более волевая и определенная, чем позиция любого из мира за ресторанной дверью. Валюша тоскует и томится в мире аполлонов - и не прочь, хотя бы на один вечер, бежать из него; потому она и сближается с Виктором Антоновичем. Тот не может не чувствовать этого бунта Валюши, и, тем
не менее, отвергает и его – что требует еще большего мужества. Показательно, что ее - хотя бы внешне - никто силой не держит. Даже если бы Валюшу с Виктором Антоновичем из ресторана просто так бы не выпустили, они по крайней мере играют в безразличие. И действительно, попасть на местный социальный олимп нелегко, а выпасть из него очень просто. И то, что бежит из него, не она, не Валюша, а ее спутник - укор и унижение всему миру олимпийцев.