БИБЛИОТЕКА СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

сто первый километр
русской литературы



Главная > Проза > Л.Гунин

Лев Гунин


НАЗАД, К СВЕТЛОМУ БУДУЩЕМУ


1. СYTb ЖИ3HИ

2. BbI, ДOKTOP

3. ШOY

послесловие

 

 


СYTb ЖИ3HИ




* * * 
В послеобеденное время я вышел из бюро. В такую пору толчея на Леари-Стрит сходит почти на нет. Возле тротуара, на стоянке, тускло поблескивали несколько припаркованных автомашин. Было уже почти четыре. Включив двигатель, я направил автомобиль вдоль улицы.

Работники разных учреждений и магазинов еще не закончили в эту пору свой трудовой день и не высыпали на улицы. Машин тоже было немного. Я пересек Ка Авеню - и дальше свернул направо. Замедлил бег машины. Исподволь бросил взгляд на часы. Так, уже почти четыре. Мы договорились на пол пятого. Оставалось ждать в машине еще минут десять-двенадцать.

Я вспомнил, как мы встретились. Это было два дня назад. Тогда я собрался в Гранд Хоспитал, в ту самую клинику, что многими считается крупнейшей и лучшей в своем роде. Отправился туда для переговоров с одним из администраторов от имени нашего бюро по трудоустройству. Когда я попал туда, то был удивлен грандиозности и шику, с которыми все там обставлено.

У противоположной стены целые фонтаны крови падали вниз почти отвесно - как настоящие водопады. В двух концах огромного холла находились еще два фонтана с бьющей вверх кровью. Контур человеческого тела, гигантский, как все тут - был входом в соседний зал, и почему-то казался черным на фоне стен того, другого, помещения. Там на цоколе стояла абсолютно нагая женщина с немного вытянутыми чертами и острыми грудями, представлявшая собой поражающе верную копию живой девушки. На потолке, прямо над ее головой, находился, тоже обнаженный, атлетичный мужчина с разрезанным животом, из которого выпадали внутренности. При виде его меня пронзил ужас, но именно это должно было (так задумали) создавать рекламу этой солидной и знаменитой клинике...

Осмотрелся вокруг - и внезапно увидел е е. Я еще не знал, что это о н а, но неожиданно почувствовал укоренное биение сердца. Это была она. И шла она тогда именно так, как теперь: длинные ноги, неспешная походка, легкое покачивание из стороны в сторону. И вот я вижу ее опять - прямо перед собой.

Мы поприветствовали друг друга. Снова ей захотелось пойти в тот проклятый ресторанчик, который я терпеть не могу. Вечно перед его входом и внутри - толпа. Десятки зевак смотрят на тех, кто входит и выходит оттуда. Плата за вход там всегда была чертовски высокой. Мы оказались там второй раз - и опять я должен был прокладывать дорогу локтями.

Воздух в том заведении насыщен искусственными запахами женского тела, с некоторыми оттенками и градациями. Там всегда курили, и было полно таких физиономий, которых я не выношу. Мы улеглись у столика, как все тут делают, и попросили официанта принести томаты, абрикосы, вино и устройство для вдыхания паров. Я стал говорить о чем-то совершенно обыкновенном - и вдруг увидел е г о. Он был уменьшен до размеров обыкновенного человека, углублен в свои мысли и наклонен над столиком. Всеобщая толчея его задевала, но как бы проходила сквозь него. Вдруг я услышал и его голос.

Звучал он тихо, но мне показалось, что у меня голова разорвётся от этого странного голоса...

"Пространство, - говорил он, - не такое, каким его себе представляешь. Не похоже оно на муравейник, не похоже на что-то, что вообще существует. Не является ч е м - т о".

Я задумался над его последней фразой, но о н продолжал, не остановившись.

"Не можешь себе даже представить, как мир огромен, какие существуют разнообразные миры, какой на самом деле свет звезд, свет пространства, - все, что существует.

Но это ничто. Ты не в состоянии охватить всё взором и увидеть, какое оно целокупно, не можешь сказать, это фрагмент или целое, или также одна из целостей. Это - все, что нас окружает, - проходит также через людские тела, через людей, сквозь их мозг, оно есть везде".

Я почему-то забыл обо всем, забыл, о чём думал. Забыл о своём намерении сказать ему, чтобы он катился ко всем чертям с этой космологической теорией. Природа моей реакции не коренилась в его словах, хотя их непрошено ворвавшейся в мое сознание ахинеи было достаточно для того, чтобы шокировать; - нет. Я просто все глубже впадал в какое-то странное оцепенение, из которого у меня недоставало сил вырваться.

"Я есть везде, - услышал я дальше, - всё есть во мне. Мир не является самим миром, но миром есть мир. Только сознание способно определить, что он существует; сам по себе он не способен себя обозреть, не имеет знания о своём существовании"...

Он замолк, а я уже дал себе отчёт в том, что никакая это не космологическая теория, эту чепуху даже нельзя было трактовать как ф и л о с о ф с т в о в а н и е.

"Вещи формой ни о чём не говорящей, бесцветные, неуловимые, которые не существуют в своём существовании, - это и есть первый разряд, уровень, из которого вытекают все остальные. Для того, чтобы подтвердить, существует ли человечество, нужен индивидуум, чтобы он охватил взглядом всех: не будет о д н о г о, не будет и остальных.

Думаешь, что ты существуешь, что находишься в ресторане на Гарнер-Стрит, но знаешь ли ты, что значишь в целом океане того, чего не можешь охватить и осмыслить? знаешь ли ты, каким может быть результат твоего существования и существование ли оно вообще, и будет ли некто вне этого города, вне этой страны, за границами этой планеты знать, что существуешь?"

Я растерялся. Никогда я не размышлял о таких вещах. Это были вещи достаточно простые, но такие, что никогда не приходили мне в голову.

"Люди напоминают мне пленников, заточенных в одной квартире, и там они толкают друг друга, плутают среди своих приверженностей, осуждают либо восхваляют один другого, но оттого, что изменяют они расположение мебели вокруг себя, ничто не может измениться в городе, в мире, в галактике.

Это не только потому, что люди не могут влиять на то, что называется Вселенной, не только потому, что не обнаружено ими пока (или вообще) другой космической цивилизации, но и потому, что в принципе не могут они ничего знать о другом, ином пространстве, о п у с т о т е иной, часть которой есть каждый человек".

Он замолчал. Я был почти в отчаянье и ощущал, что нечто необычное творится со мной. Я был как во сне. Я чувствовал нечто такое, что поглощало мою душу, и всё сделалось туманным и неопределенным.

После чего зелёные огни промелькнули перед моим взором, и два римских легионера бросили какой-то предмет на землю рядом со мной. Я понял внезапно, что История не процесс развития человека и не представляет она вообще собой бег. Весь исторический процесс таится в подсознании, и каждый в глубине себя знает, что было миллионы лет назад, что будет и чем окончится.

"Сколько есть миллионов людей, столько есть путей Истории. Истории в сущности не существует, ибо требуется человек, чтобы "увидел" её, и только тогда она становится тем, чем есть."

"Астрономическое время, - звучал голос в моих ушах, - не имеет ничего общего со временем историческим. Разные державы, разные люди живут в разных временах, в разных эпохах. Эпохи не связаны временем, но живут рядом".

Я увидел неожиданно залы клиники, в которой побывал недавно и в которой встретил Лауру.

"То, что было, может шествовать на горизонте где-то далеко впереди, в то время как то, что будет, может находиться сзади, а новый процесс начинается с оживления того, что уже было, тогда как то, что когда-то прошло в одной стране, у одного народа, отражается, как в зеркале, в исторической жизни других. Вы стоите лицом к прошлому, а спиной к будущему. И будущее - тот палач, который дробит ваши головы.

Цивилизация, развитость - они как эстафета, в рамках которой этот факел переходит от одной государственности к другой, из одного географического места - в другое, и каждый последующий получает от предыдущего его этап - отрезок в готовой целостности. В цепи одинаковых повторений и ошибок."

Внезапно я понял, что сплю - и во сне слышу этот голос. Я почувствовал, что глаза у меня расплющиваются и что я уже в состоянии видеть, что происходит вокруг. До меня дошло, что я лежу возле столика, и три женщины пытаются меня разбудить. Одной из них была Лаура. "Ты себя нормально чувствуешь? - произнесла. - Что с тобой?"

Думала, что это обморок. Я ответил, что всё в порядке, просто не выспался и потому случилось это со мной. Попросил её извинить меня за то, что случилось.

Мы вышли из ресторана, и я отвёз её в клинику, где она проходила курс лечения. Больным запрещено было покидать территорию клиники до конца лечения. Стало быть, рисковала. Я проводил её до первого зала, и мы договорились на завтра.

Стояла прекрасная погода. На небе загорались первые звёзды; лазурь стала темней, но всё ещё оставалась лазурью. Воздух был тёплым и мягким. Я сел в машину - и вдруг осознал, что что-то забыл. Что-то было "не так". Я забыл всё, что происходило в том ресторане, а с момента, когда я вошёл туда, прошла, казалось мне, вечность. Я ощущал, что меня что-то изменило, как будто у меня украли кусок жизни, но почему и когда это произошло, не помнил.

Добравшись домой, я направился прямо в кровать. Как только я лег, сразу услышал странные звуки, как будто кто-то постукивал в мою голову, а из нее доносился гул, как из железной бочки. Все вокруг посерело. Я осмотрелся, и увидел, что нахожусь в зеленой воде. Колыхалась и медленно двигалась ко мне в этой воде какая-то рыба. Не было в этом для меня ничего неожиданного, как будто так все и д о л ж н о  б ы т ь. Я узнал его среди иных рыб, пребывающих тут. В ушах и далее звучал его голос:

"Решающей потребностью всего сущего становится жизнь. Нужно жить, творить новую жизнь и так далее. Жизнь одна, однако в глубине разделяется на две стороны одного явления: жизнь, которая существует только на периферии жизни, в то время как сама находится в борьбе с жизнью и смыкается с состоянием смерти, и жизнь, которая борется со смертью. Таким образом, есть две разновидности жизни. Только вторая является полной, ибо лишь она чувствует связь с жизнью Вселенной, с жизнью Жизни, с тем духом, который становится жизнью.

Но мы имеем ещё третий вид жизни. Это жизнь - не жизнь, жизнь - смерть, жизнь, ориентированная на безмерную искусственность. Искусственность - это почва смерти. Н е ж и в у щ а я   о с о б ь абсолютно подобная живущей - это и есть искусственность.

Люди встречаются соответствующих трех типов.

Жизнь, правдивая жизнь, какая в произведениях Палестрины и Баха, в образах Ван Дейка, в гармоничности, которую люди находят в искусстве - только она - абсолютным выражением подлинности - служит единственной формулой проверки типа жизни."

Я удивился не смыслу его слов, но тому, что он вообще говорит со мной (ведь рыба говорить не способна), но голос его так и продолжал звучать в моих ушах. Я с удивлением отметил, что под водой появилась карта, - и что он, подплывая к ней, снова не двигает губами.

"Земной шар, Земля не такая, какой вы себе ее представляете. Не есть это в целом в а ш а земля. Какой ее видите. Чем больше знаний будете получать о Земле, тем чаще придется задумываться над тем, что живое и что неживое. Земля не подобна другим планетам. Не мертвое она космическое тело. Только Земля могла дать жизнь жизни Жизни.

Ж и з н ь не может появиться в пустоте. Уже знаете о магнитном поле Земли, о ребрах и о сторонах треугольников, о телах Платона в связи с Ее структурой, знаете, что Земля не является сферой. Знаете, что появление великих цивилизаций античного и постантичного мира тесно связано с внутренней структурой Земли. Но это ещё почти ничего."

Сообразно тому, как он водил указкой по карте, передо мной возникали странные, неясные образы. Никогда я не видел ничего подобного. Это было совсем не так, как во сне: скорей, я как бы смотрел фильм.

"Искусственность, - продолжал он, - побеждает на протяжении последних столетий, и уже почти очевидно, что вскоре больше нельзя будет говорить о живущем, что это живое, тогда как о мёртвом нельзя будет сказать "мертвое". Однако, если так станет, это будет конец Человечества, конец людей, предел жизни, ибо жизнь на своей высшей ступени и является человеком. Другого уже никогда не сможете понять, ибо не смогли бы никогда достичь иных, не человеческих сфер Вселенной".

Тотчас же я увидел внутренность той самой клиники, увидел помещение с людьми, увидел кровь в сосудах и людей в белых халатах, увидел преступные, жуткие эксперименты, увидел злодейства, которые совершаются именем ценности человеческой жизни, доверия и гуманизма.

Я видел взрослых людей, какие живут в сферических сосудах и получают всё, что необходимо для жизни, через огромную плаценту, видел мозг, "построенный" из раковых клеток, вечный, неуничтожимый временем, видел человека, тело которого представляло собой одну единственную клетку, видел также чудовищ с головой человека и телом зверя, видел искусственных людей, среди которых я узнал Лауру.

"Это всё делает жизнь чем-то второстепенным, материалом для экспериментов, неустойчивым, зависимым от чего-то чуждого, подвластным нечеловеческим, ненатуральным тяготеньям..."

Другая рыба задержалась возле него. Он замолчал, и внезапно я куда-то полетел; я ощущал свет и ветер, какие-то вихри, тени и поскребывания чем-то о что-то. Я остановился в абсолютной пустоте. И вдруг отворил глаза. Я увидел стены моей спальни, окно, картину на противоположной стене, услышал ровное биение сердца. Это был сон! Однако, внутренне я все еще не мог поверить в это.

Уже три недели я интересовался клиникой. До меня доходили слухи, что за ее стенами делаются какие-то таинственные операции, проводятся какие-то непонятные эксперименты. Во время своего первого посещения клиники, когда я приехал туда как функционер Бюро по трудоустройству, я установил, что в ней существуют помещения, куда не позволено впускать посторонних, даже обыкновенных врачей, и которые составляют автономную часть этого лечебного учреждения. Клиника не афишировала назначение таких помещений, равным образом не заявляла и о том, что на ее территории расположены какие-либо исследовательские лаборатории. Для научных исследований она имела отдельный корпус в другой части города, которым владела совместно с университетом Тоунхилл. Из небольшой заметки в университетской газете я узнал, что недавно был возобновлен договор между клиникой и университетом, по которому первая лишалась права создавать лаборатории за пределами этого корпуса.

Итак, в клинике существовал целый отсек, на трех этажах, доступ куда преграждали не только двери с секретными кодами и хитроумнейшими замками, не только невидимые лазерные лучи, но даже вооруженные охранники; отсек, назначение которого оставалось тайной за семью печатями.

До меня доходили обрывки слухов о том, что некоторые больные проходят тут необъяснимые процедуры; весьма удивительные - по словам моего приятеля, доктора Джонса; менее осторожные комментаторы определяли их как совершенно фантастические. Голые факты свидетельствуют о том, что в течение одного месяца в этой клинике умерло множество молодых людей, оказавшихся там с какой-нибудь ерундовой хворью - типа аппендицита. За несколько дней пребывания там они получали заражение крови, или воспаление мозга, или ещё какую-нибудь напасть. Когда в моем распоряжении оказалась более конкретная информация, она сразила меня наповал: все они умирали в течение совершенно одного и того же определённого промежутка времени: в течение пяти дней. И даже через одинаковое количество часов с момента их помещения в клинику.
Это выглядело как-то слишком странно и подозрительно.

Если бы у меня спросили, зачем я занимаюсь этим расследованием - вместо "комнаты развлечений", пребывания в виртуальной реальности, или просмотра фильмов в улучшенном недавно формате "реал моушьн", я бы не знал, что на это ответить. Возможно, в этом проявлялась тоска по тому короткому периоду, когда я работал в агентстве частного сыска, а, может быть, это не давало мне покоя мое обостренное чувство справедливости; не исключено, что я весьма расширенно понимал свои профессиональные обязанности: ведь не кому иному как мне, в "Эстимэйтыд Эмплоймент Эдженси", где я работал, вменялось в обязанность проверять, какому риску на новом месте могли подвергаться клиенты нашего бюро.

Через какое-то время я наткнулся на некого Хаксли, который поведал мне, что уже много лет интересуется этим делом. Он сказал, что смог получить любопытнейшие данные. По его словам в Гранд Хоспитал вообще никого не лечат, а всё так называемое "лечение" сводится для администрации клиники и нескольких засекреченных ученых к возможности использовать попадающих в клинику людей для каких-то жутких экспериментов. По его словам, в клинике пытаются внедрить в сознание и тело подвергнутых экспериментам людей чуждую физиологическую структуру; какая позволила бы управлять ими извне и заставляла бы их беспрекословно подчиняться.

Те, кто проявляет строптивость, сталкиваются с бунтом собственного организма, в котором происходят серьезные нарушения, и потому наиболее строптивые вследствие этих нарушений умирают. Хаксли говорил ещё, что некоторые больные, каких доставляют в клинику в безнадёжном состоянии, бывает, выходят оттуда через две-три недели цветущими и здоровыми, а бывает, что те, кто попадает сюда с каким-нибудь неопасным заболеванием, через несколько дней гибнут без всяких видимых причин. Он показал мне статью из газеты "Сайентифик Ворлд", в которой профессор Джеймс Морган обращается к общественным организациям и к Медицинскому Совету с уверениями в абсолютной объективности обследования им больного, признанного затем Гранд Хоспитал "тяжёлым" и "залеченным" там до смерти. Профессор божился, что, кроме незначительного невроза, у его подопечного не было абсолютно никаких "клинических" нарушений.

Мы сидели тогда с Хаксли в кафе, на углу улиц 25-й и Парк-Роад, в удобных и мягких жёлтых кожаных креслах, и пили кофе. Я слушал этого человека и отмечал, как он быстро-быстро моргает своими глазками, подёргивает плечами, мелко и по-обезьяньи жестикулируя при этом, и речь его была издерганная, отрывистая и витиеватая. Я посмотрел ему прямо в глаза, а он увёл свои глазки куда-то в сторону, облизнув губы, и прервал своё повествование. Мне показалось, что у этого типа не все дома, и мой внутренний голос как будто стал сеять сомнения в "нас обоих", говоря: а стоит ли его принимать всерьез. Он, словно угадав мои мысли, объявил, что администрация клиники возбудила против него дело: как только он отправил в редакцию какой-то местной газеты письмо со сведениями о грязных экспериментах за стенами Гранд Хоспитал, после чего его признали душевнобольным и отправили на принудительное "лечение" в одну из психиатрических лечебниц. Через два дня Хаксли совершил блестящий побег оттуда, его не поймали, а теперь у него создалось впечатление, что его как следует и не ловили, и с тех пор никто и не пытается водворить его обратно в психбольницу.

Мы ели вторую порцию мороженного, когда Хаксли принялся знакомить меня со своей теорией, "открывшей", что из клиники выходят искусственные люди, созданные по образу и подобию поступивших в неё безнадёжных больных, а сами больные, якобы, в течение двух недель (или раньше) умерщвляются: от чего кусок мороженого встал у меня в горле. Когда я откашлялся, Хаксли продолжал, не умолкая ни на минуту, тараторить о каких-то искусственных мозгах, о "статусе повиновения" и о прочей ерунде, усиленно помогая себе жестами. Яркое солнце, слепившее глаза, заливало светом весь перекрёсток, освещая Воздушные Дома и придавая выпуклость их и без того необычным формам, а жёлтые пятна лежали на одежде Хаксли и на его лице. Когда водопад слов, извергаемый ртом этого необычного собеседника, стал иссякать, а его автор, обессиленный своим красноречием, глубоко погрузился в кресло, вытирая свою вспотевшую лысину, я задал ему неожиданный - для него - вопрос: где я мог бы найти профессора Моргана. "Моргана? Какого Моргана? - переспросил недоумевающий Хаксли. - Я взял до сих пор лежащую на столике газету и, предупреждая побуждение-жест Хаксли, опасавшегося за судьбу газеты, указал ему на статью и подпись под ней. "А, Джеймс А. Морган? Тот самый? Да он вчера отравился или повесился на своей даче. Подробностей печать не сообщала. Знаменитый был человек..." - Потом мы с Хаксли долго прощались, и он усиленно просил меня позволить ему навестить меня, но я не собирался давать ему своего адреса.

Когда я приехал на дачу профессора, там всё было оцеплено полицией, и к вдове Моргана никого не пускали. Я безуспешно пытался прорваться сквозь кольцо полицейских, что не удавалось даже корреспондентам, и отправился восвояси. На обратном пути я заметил в автобусе Хаксли, спешащего туда, откуда я ехал.

В ближайшие дни меня неоднократно вызывали к шефу, и я просил - если будет такая возможность, - позволить мне побывать в Гранд Хоспитал - я мотивировал это тем, что заодно проконсультируюсь у знакомого профессора. Все эти дни ко мне непрерывно звонил Хаксли. Я сразу же отключал телефон, - как только сенсорно-компьютерное устройство узнавало его голос и на дисплее зелёные буквы складывались в слово "Хаксли", - но это не прекращало попыток Хаксли дозвониться мне. Как-то вечером я увидел странного человека, и мне показалось, что он специально забрёл в старую часть города, где улицы не освещены дневным светом и где до сих пор существуют допотопные неоновые фонари с их голубоватым, примитивным освещением. Он был одет слишком хорошо для обитателя этих музейных кварталов, доступ в которые и жильё там получали только мелкие музейные служащие или безработные, относящиеся к категории так называемых "государственных безработных"; жители этих домов не имеют права принимать гостей, устанавливать телефон, а посещение их квартир посторонними лицами строго запрещено. Так вот, этот человек не был похож на обитателя этих кварталов. Он шел, подняв воротник и прячась в тень. Когда он проходил мимо моего неподвижного, стоящего перед светофором, автомобиля, я внезапно увидел его лицо - и вздрогнул. Этого человека я знал как одного из врачей Гранд Хоспитал. Я видел его, когда приезжал туда.

Я оставил машину у одного из домов и догнал этого субъекта пешком. Он шёл впереди меня не оборачиваясь. Метр за метром - я догонял его, и вдруг тот бросился бежать. Я пытался его догнать, но он забежал во двор, погружённый в непроглядную темноту. Я, не задумываясь, последовал за ним - и услышал, как в отдалении хлопнула дверь. Подойдя к освещенной площадке, я дёрнул ручку. Дверь была заперта. Тут к моим ногам откуда-то сверху упал клочок бумаги. Я поднял его и положил в карман. Он оказался обрывком разорванного письма.

Его содержание было следующим.


..... то.....................................................
.............. вили меня подписать контракт.
Дж..........................
...............ло выше моих сил. Я
взбунтовался..........................

да они решили сделать из м............ ...........енного
человека.
Не буду тебе опи.... ............ ..........................
.................и что там произошло и поч.............
.................
..........................не получилось.Ты знаешь .............. .......
..........................думаю, понимаешь, что таки...............

.....
.....................е сходят с ума. Я в с..................... .........
.....................аявляю тебе,что это не... .............. ..........
.........................я искусственный,они по................ .........
............................али меня свидетелем.................. .......
..............................х волосы на голове.................. ......

.................................и теперь скрываюсь от............. .....


Назавтра же я отправился к моему другу Питеру Джонсгорну, где при помощи его компьютера и самого Питера расшифровал это обрывок таким образом.

".......кому-то________________________________________
________заставили меня подписать контракт.
Джеймс, это____

(всё)...было выше моих сих. Я
взбунтовался,___________и тог-
да они решили сделать из
меня________искусcтвенного человека.
Не буду тебе описывать,
как__________________________
___
_______и что там произошло, и
почему____________________
____________не получилось. Ты знаешь /меня очень
хорошо/,
и, я думаю, понимаешь, что такие, как я, люди,
(моего типа и моей
профессии)
(как правило)
^-^ ^-^^-^-не сходят с ума. Я в своём уме, и
(со всей ответственностью)

^ ^ < ^ ' ^ ^^ -
- заявляю тебе, что это не /люди?/, а/
/Полагая, что/ я искусственный, они по сделали меня
свидетелем
/таких жутких вещей/,

от которых волосы на голове становятся дыбом

^ ^-^
Я убежал (от них) /........./ и теперь скрываюсь от
/них/.....

.............................................................."

Безызвестный Джеймс, которому было адресовано письмо, вполне мог быть профессором Джеймсом Морганом, чья смерть все ещё подробно описывалась центральными еженедельниками и ежедневными газетами.

На следующий день я связался с одной из моих бывших подопечных, которую когда-то устроил на работу - на телефонную станцию, - и с какой мы до сих пор были в приятельских отношениях. Я попросил её соединить меня с абонентом, телефон которого может быть заблокирован, так, что на него "выходят" звонки только с тех телефонов, с каких они к е м - т о допущены. Моя знакомая успешно соединила меня с номером Моргана. "Вы помните того человека, который писал вашему мужу длиннющие письма? - спросил я игривым тоном. - Того, который работает в знаменитой клинике Гранд Хоспитал..." - "Это вы, Дональд? - услышал я голос, надтреснутый старушечий голос вдовы профессора. Я положил трубку, слыша взволнованное "алло, алло!", и, не попрощавшись ни с кем, ушел с работы...

Разыскать Дональда Станлея оказалось достаточно просто. Он к тому же являлся председателем клуба любителей античной литературы и вел прием с одиннадцати до двенадцати тридцати в воскресенье: для тех, кто желал стать членом этого клуба. Раньше он выступал с лекциями о древнеримских поэтах и был автором великолепной работы о поэзии Вергилия, но в последнее время прекратил читать лекции и ограничился практическим участием в административных делах клуба. В воскресенье я отправился к нему на прием.

Войдя, я увидел перед собой деятельного человека лет сорока трёх, его глаза из-за стекол очков смотрели внимательно-изучающе. Начавшие редеть волосы, обнажившие часть черепа, были аккуратно зачёсаны. Мы обменялись несколькими фразами, при чём я изъявил желание стать членом их клуба и спросил, что для этого нужно. " - "О, не более, чем формальность, - ответил Станлей.

- Ну, и что же это за формальность?

- А как ваше имя?

- Меня зовут Питер Болдинг. Питер Джеймс Болдинг.

- Хм, Джеймс... Хорошее имя... А знаете ли вы античных авторов?

- Да, конечно. Хотя мои знания не могут сравниться с вашими: ведь Дональд Станлей считается даже в академической среде одним из лучших знатоков античной литературы. Станлей польщено заулыбался.

- И, всё-таки, я не совсем согласен с Вашим утверждение, что Овидий, изгнанный из Рима, продолжал все ту же традиционную линию римской поэзии, не заимствовав ничего из той среды, где находился в изгнании. Мне слышится в его стихах и предвосхищение Петрарки, и дантовский слог, и поэзия Пушкина. Что вы об этом думаете?

- А что я должен думать? Вы неплохо, как вижу, знаете предмет и можете, приготовив взнос, пройти в следующую комнату к секретарю, он вас внесет в список членов клуба.

- И вы не желаете со мной побеседовать? Ведь я назвал вам лишь имя поэта. А вдруг я больше ничего не знаю? Вы не проэкзаменовали меня, сэр. Я прочитал устав и знаю, что ваша обязанность...

- Что вы хотите от меня?

- Я хочу, чтобы Вы задали мне пару вопросов. Всего лишь пару вопросов по античной литературе.

- Каких вопросов?

- Любых вопросов. Любых, на ваше усмотрение.

За стеклом очков Станлея в его глазах зажглись огоньки беспокойства.

- Я не намерен вам задавать никаких вопросов. Проходите в соседнюю комнату и все вопросы получите там.

- А не скажете ли Вы мне, мистер Станлей, чье это изречение начертано над Вашей головой, на стоящей за Вами псевдоантичной вазе:

Quis tamen exiguos elegos emiserit auctor,
Grammatiei certant et edhuc sub judice lis est.
- Это Вергилий, и оставьте меня в покое.

- Это Гораций, мистер Станлей!

И я вышел, хлопнув дверью.

В понедельник вечером ко мне торжественно явился Хаксли, и торжественно объявил, что Джеймс Морган не покончил жизнь самоубийством, а его отравили, искусственно вызвав смертельную психическую реакцию, которая привела к тому, что профессор повесился. Из чистого любопытства я спросил у Хаксли, откуда он это взял, а заодно, как ему стал известен мой адрес. По словам Хаксли, после того, как с двадцатых годов нашего, двадцать первого, века (уже после отмены так называемой неограниченной демократии) в телефонных книгах перестали помещать адреса владельцев телефонов, а только имя, фамилию и занятие основного владельца, источником информации стали регистрационные книги автомобилей, которые имеются в каждой конторе по эксплуатации гаражей. Зная номер машины, нетрудно попросить секретарш, в руках которых находятся подобные книги, о передаче короткого сообщения "от друга" владельцу машины с таким-то номером. В двух гаражах, куда звонил Хаксли, номер моей машины не был зарегистрирован, зато уже в третьем девушка любезно согласилась записать его сообщение для меня, а остальное уже было делом техники.

Что же касается информации о насильственности смерти профессора, то на этот счёт у Хаксли уже имелась - сложенная не менее, чем в десять раз, и чуть надорванная -газетка, которую он с тем же торжествующим видом развернул - и показал мне маленькую заметку. В ней говорилось, что в одном враждебном нашей стране государстве разработан специальный психомиметик, под воздействием которого человек совершает акт самоубийства. По поводу разработки этого страшного средства, а также имевших, якобы, место чудовищных экспериментов наша страна заявила протест в международную врачебную ассоциацию. Консультантом нашего правительства по этому вопросу был некий Дональд Станлей.

"Ну и что - спросил я Хаксли, читая эту заметку. -
"Как это что? - ответил он. - Вы знаете, кто такой Дональд Cтанлей? Нет? Ведь это же один из ведущих врачей Гранд Хоспитал!" - "А вы уверены, Хаксли, что это именно он? Это вполне может быть его однофамилец."

Я вернул газету, а он, засуетившись и в смущении буркнув "до свидания", бочком выскользнул из моей квартиры.

Установить, что упомянутый в заметке Дональд Станлей был именно тем самым Дональдом Станлеем, оказалось делом хоть и не простым, но возможным. Попутно я обнаружил в столбце информации о разводах заметку о разводе некой Сарры Станлей с мужем Дональдом, причиной которого явилось то, что Дональд Станлей однажды просто ушёл из дому и не вернулся, а через две недели жена, звонившая ему на работу и не добившаяся его согласия встретиться с ней и объяснить, что случилось, подала на развод.

Вскоре мне посчастливилось увидеть сразу двух Станлеев. Это было на Даунинг-вэй. Там автомобильная эстакада проходит вровень с монорельсовой дорогой, а моя машина, попавшая в автомобильную "пробку", долго стояла в том месте. Когда подошла очередная электричка, я увидел в одном из вагонов сидящего у окна Дональда Станлея. Он был сосредоточен на чтении. Мне удалось разобрать название книги. Это были "Метаморфозы" Овидия. Через несколько минут, когда электричка уехала, а моя машина тронулась в противоположном направлении, навстречу мне попался автомобиль, за рулём которого сидел Дональд Станлей. Это была легковая машина, принадлежавшая Ведомству Здравоохранения, а рядом со Станлеем в машине обретался не кто иной, как мой знакомый доктор Джонс. Один и тот же Дональд Станлей не мог в одно и то же время находиться и в вагоне электрички, и за рулём машины из Ведомства Здравоохранения. Следовательно, их два? Я увидел на экране заднего обзора своей машины, как авто Станлея вдруг развернулось вопреки всем правилам дорожного движения, перескочив разделительную полосу, и, обогнав мою машину, устремилось дальше.

В ближайшие дни в моей квартире раздался тот самый памятный телефонный звонок. Я ответил, что слушаю, когда бестембровый и лишённый всякой эмоциональной окраски голос произнес: "Вы боитесь смерти?" -

- Прежде, чем продолжать разговор а, тем более, отвечать на вопросы, я желал бы, чтобы вы назвали себя, - ответил я. Кто вы такой? Кто со мной говорит? -

- Смерть... Вы не верите, что в ваше время это явление приобрело материализированный облик, почти человеческий? В таком случае зачем вы стремитесь материализовать процесс перехода живущих от состояния жизни к небытию: ведь всё равно вам не удастся ухватить неухватное. В вашем мире не требуется двух частностей. Вопреки вашим допущениям, существует лишь множество данностей, множество "общего", но не частного. Так, - вы, конечно, удивитесь, если я скажу, что ваше имя - 1318-1219, в вас это вызовет инстинктивное неприятие. Это противоречит вашей эстетике и морально-этическим установкам. А ведь это число составлено из порядковых номеров входящих в ваше имя букв, то есть, вполне соответствует вашему имени. В сущности, это в каком-то роде одна из материализаций вашего имени. Стало ли вам от этого лучше, испытываете ли вы удовлетворение от этого? М ы многое бы отдали за то, чтобы понять, что побуждает человека к стремлению материализовать убийство, выясняя, как оно произошло и кто убийца, материализовать события, поступки других людей, психологические реакции, общественные явления, антигуманные акции. Чудовищное и жесточайшее (по вашим представлениям) происходит нескончаемо; никакие материализации так и не стали преградой для дальнейшей эскалации бесконечного ряда самых антигуманных явлений, среди которых чудовищнейшим является сама смерть. Что же заставляет вас, людей, всё так же и впредь "материализировать" определенный ряд явлений, доискиваться до так называемой "сути", какой орган управляет в человеке этим процессом?

- Господин Смерть, не будете ли вы так милостивы объяснить мне, чем я обязан тому, что именно со мной вы ведёте эту беседу?

- Тем, что вашими последними действиями, направленными против смерти вообще, вы весьма приблизите свою собственную.

После этого в микродинамике телефонного устройства больше не раздавалось никаких звуков: ни голоса, ни сигнала отбоя. Там установилась странная и неприятная тишина. Мне показалось, что тонкой гранью корпуса воспроизводящего звук аппарата отделена от меня неведомая и невероятная пустота. Даже когда я разъединил телефон и "повесил трубку", у меня оставалось чувство, что в квартире продолжает присутствовать страшный и всевидящий наблюдатель, который пристально, стеклянным бесчувственным оком следит за каждой наступающей минутой моей жизни.

На выходные я уехал к морю, проведя там восхитительные, наполненные солнечным светом и запахом воды, дни. Там же я познакомился с бывшей пациенткой Гранд Хоспитал, поведавшей мне много интересного.

А когда ко мне снова явился Хаксли, я заострил своё внимание не на том, что он говорит, а на странном и поразительном чувстве, охватившем меня во время его визита. У меня перед глазами против воли встала картина смерти этого деятельного маленького человечка, который жестикулировал перед моим носом руками: так, что я словно ощущал себя его убийцей. Но я ничего не мог с этим поделать: навязчивый образ мёртвого Хаксли так и стоял у меня перед глазами.

Я осознал то, что он говорил, только тогда, когда Хаксли вышел. Так же, как и я, он установил идентичность Станлея - консультанта и Станлея - сотрудника Гранд Хоспитал. Кроме того, Хаксли выяснил, что Станлей побывал у профессора Моргана за полчаса до смерти последнего, во время отсутствия жены Джеймса Моргана, уехавшей в это время за покупками. Когда она приехала, ее муж был уже мертв. Самое удивительное заключалось в том, что у Станлея оказалось железное алиби. В то время, как один Станлей посещал профессора - находился у того на даче, - второй Станлей читал лекцию в здании Каммон Лайбрэри о поэзии Горация (Хаксли ничего не знал о его разводе с женой и о том, по какой причине он произошёл).

Теми же днями тётушка моя продала принадлежавшую ей станцию искусственной невесомости, а выручку поделила между своими детьми и племянниками. Мой родной брат давно живёт в Европе, по профессии он астронавт; его постоянным рабочим местом является орбитальный околоземный комплекс "Космос-73", поэтому мы с ним видимся редко. Зато двоюродные братья и тётушка частые гости у меня; мы все вместе живем большой и дружной семьёй - насколько это допускает современная цивилизация. Деньги, полученные от тётушки, очень пригодились. Благодаря известной сумме и предприимчивости я в один прекрасный момент оказался в обществе "второго" Станлея, который скрывался в музейных кварталах и обитал на втором этаже огромного особняка ХIХ века. Мы сидели в большом зале перед большим настоящим камином и слушали, как в абсолютной тишине где-то в одной из соседних комнат бьют часы, звук ударов которых казался настороженным и зловещим.

- Господин Станлей, как вы оцениваете то, что вашу бывшую квартиру занимает человек, абсолютно на вас похожий, носящий ваше имя, одевающийся так же, как вы? Кроме того, он вместо вас председательствует в клубе любителей античной литературы; он также работает на вашем месте. Вас, можно сказать, теперь как будто не существует. Что это значит?

- Это значит то, что это факт, установленный вами. Больше это не значит абсолютно ничего.

- Скажите мне, почему вы согласились принять меня и захотели со мной побеседовать? Ведь вы могли этого не делать.

- Хорошо, скажу вам откровенно. Вы меня выследили, а это очень нехорошо для меня. Я использую нашу встречу как возможность узнать, кто вы: журналист, ищущий сенсации, авантюрист, маньяк, кто?

- Насколько я понимаю, главное, что вас заботит, это то, действую ли я от своего имени - или же я действую от имени какой-то организации или как сотрудник какого-либо учреждения. Так?

- Да.

- В таком случае вам бояться нечего: всё, что вы мне расскажете, останется между нами. Я преследую сугубо личные интересы, и ваша дальнейшая откровенность для вас не будет иметь никаких последствий. -

- Что же вас интересует?

- Ваша жена тайно посещает вас; именно вас, а не т о г о Станлея. Выходит, что, скорей всего, вы Станлей "настоящий". Может, у вас имеются какие-либо соображения насчёт того, откуда взялся другой Станлей и почему он появился именно тогда, когда вы, взбунтовавшись против работы в Гранд Хоспитал, нарушили какой-то тайный контракт - и убежали, спрятавшись здесь.

- А у в а с нет никаких соображений на этот счёт?

- У м е н я нет.

- Вы знаете, я как-то тоже не могу себе представить, откуда мог взяться мой двойник.

- Очень жаль, я надеялся на серьёзный разговор с вами.

- Я вполне серьёзно вас слушаю...

- ... и отвечаете мне, кривляясь.

- Ну...

- Послушайте, Станлей, я знаю почти столько же, сколько и вы. Но всё, что мне известно, попадало ко мне чисто случайно. Я узнаю - рано или поздно - также и то, что чём вы осведомлены лучше меня. Но уже тому, что мне теперь известно, вы должны быть обязаны тем, что я на время воскресил вас - частично, - потому что вы находитесь в распоряжении смерти, господин Станлей, а этот дом - ваш большой саркофаг.

- Не пугайте меня и не пытайтесь воздействовать на мою психику. Моя психика подвергалась и более сильным воздействиям. Я вижу, что вы знаете больше, чем я предполагал. Однако, что вы знаете о смерти? Смерть! Мы не можем знать, что за тем порогом, за тем пределом. Мы не знаем, один и тот же ли это порог до нашего рождения и после нашей смерти - или они разные. Мы даже не знаем, что такое наше существование, где, в чем и как мы существует. Можно только предполагать, какие законы царят там, где мы были бы вечно живыми и где живы лишь временно по своим понятиям те, что для нас абсолютно мертвы.

- Ну, и какие же ваши догадки относительно находящегося за этим пределом? что вы об этом думаете?

- Я больше не желаю говорить с вами. Я не философ, просто иногда тянет на псевдофилософские рассуждения, из-за которых мы с вами отклонились от темы.

- Но это именно та тема, о которой я неоднократно слышал из независимых друг от друга источников на протяжении небольшого отрезка времени. А вместе с тем я слышу о ней из ваших уст.

- Меня не касается то, что кто-то вам говорил; я не могу разглагольствовать по заказу, как некоторые бездельники. Если в моей речи и проскользнула какая-то случайная мысль, нет причины за неё цепляться.

В этот момент я сильно вздрогнул. В зеркале напротив себя я увидел очень бледное и тревожное лицо Станлея, в то время как передо мной сидел раскрасневшийся, с лицом, покрытым румянцем, Станлей. Я подумал о том, что в "музее" не может современных, так называемых "фальшивых", зеркал, наконец, я понял, что Станлей никак не может быть видим для меня отражённым в зеркале. Я резко обернулся - но никого не увидел. Когда я снова взглянул в зеркало, в нём уже не было никакого лица.

Со Станлеем я расстался, когда крыши уже золотила полоска рассвета и уличные фонари в этом районе бледнели перед наступающим утром.

С того же дня мне стало сказочно везти. Моя работа "О социальной функции образования" заняла первое место на конкурсе работ членов профсоюза служащих, и я получил значительную денежную премию. Тут же меня повысили в должности, и сам шеф вызвал меня к себе, чтобы поздравить; мы распили бутылку марочного вина, и он сказал, что это повышение - не последнее. На банкете, где должны были присутствовать представители крупнейших монополий, известнейшие инженеры и финансовые воротилы, шеф пожелал моего присутствия.

Одновременно с этими событиями мой брат прислал мне в подарок лотерейный билет, по которому я выиграл почти баснословную для меня сумму - шестьсот сорок семь тысяч долларов.

Почести, невиданные для меня прежде, деньги сыпались, как из рога изобилия. Но ни одна из моих просьб послать меня со следующим заданием в Гранд Хоспитал не была удовлетворена. Мне отвечали, что пока необходимости контактов с администрацией клиники нет.

Однажды я случайно выглянул из коридора в шахту гаража, откуда отправлялись машины с едущими по делам сотрудниками офиса. Я увидел сверху МакКорда, которому мой непосредственный начальник выдавал синий талон - пропуск в Гранд Хоспитал, - то есть, документ, уполномочивающий его вести переговоры с администрацией клиники. Я поспешил вниз и дождался машины с МакКордом у ворот. Значит, так! Меня не посылают туда, несмотря на все мои просьбы, а какого-то МакКорда, который не может как следует выговорить и двух фраз, а к тому же панически боится врачей, отправляют туда "по делам фирмы".

Я остановил машину, из которой вылез удивлённый МакКорд. Я спросил у него, куда он едет. "Я? Да в эту чёртову клинику. У моей жены день рождения, но шеф даже не хотел и слушать о том, чтобы меня отпустить."

- "Послушай, Гарри ты хочешь провести как следует день? Вместе со своей женой... Дай мне свой талон - я поеду вместо тебя". - Гарри долго упирался но, возможно, соображения, что я на короткой ноге с шефом - и слишком большое нежелание ехать в Гранд Хоспитал, - сделали своё дело. Он согласился. Я сел на его место и поехал в клинику.

Я был в очередной раз удивлён и поражен теми грандиозностью и шиком, с которыми всё тут сделано. У противоположной стены целые фонтаны крови падали вниз отвесно почти как настоящие водопады. В двух концах огромного зала находились фонтаны с бьющей вверх кровью. Контур человеческого тела, представляющий собой вход в соседний зал, также гигантский, как всё тут, был чёрным на фоне светлых стен того, другого, помещения. Там, на цоколе, стояла абсолютно нагая женщина с немного вытянутыми чертами и острыми грудями, представляющая собой поражающе верную копию живого человеческого существа. На потолке, прямо над ее головой, находился, тоже обнажённый, атлетичный мужчина с разрезанным животом, из которого выпадали внутренности. При виде его меня пронзил ужас, но именно это и должно было, по мнению строителей всего этого, создавать рекламу этой солидной и знаменитой клинике.

Я осмотрелся вокруг - и внезапно увидел ее. Еще не был уверен, что это о н а, но неожиданно почувствовал ускоренное биение сердца. Это была Лаура. Лечилась в клинике, а всё же ухитрялась выскальзывать за территорию Гранд Хоспитал и приходить на встречи со мной. Иногда я увозил её из околицы Гранд Хоспитал, иногда она приезжала автобусом сама. Лаура была очередной степенью моего везения, ещё одной вехой всё новых и новых моих успехов и выигрышей. Она приезжала в город на два-три часа, а потом должна была незамедлительно уезжать назад. Каждый раз ее отъезд был слишком тягостен для меня, слишком невозможен, чтобы не делать попыток уговорить ее остаться еще на полчасика. Однако, я видел такой ужас на её лице - в ответ на мои уговоры, - что тотчас же прекращал всякие попытки. За всё это время я так и не узнал, каким заболеванием она страдает. Я знал только, что она находится в терапевтическом отделении клиники.

Три раза мы посещали с ней ресторан "Под грибом", в который именно она неизменно уговаривала меня пойти. Я бывал там и раньше, хотя этот ресторан - одно из самых нелюбимых мной заведений такого рода. Каждый раз после посещения этого ресторана у меня в душе оставался какой-то неприятный осадок . Наутро всё тело как будто болело, я был весь разбитый; в голове у меня плавали обрывки каких-то странных фраз, а в памяти всплывал звук непонятного и неопределимого голоса.

Как-то раз я уехал из города на несколько дней, предупредив об этом Лауру только по телефону из предместья: я должен был проделать несколько финансовых операций, каких требовал рост моего денежного капитала. Все эти дни я чувствовал себя полным сил, свежим и отдохнувшим. Я понял именно в те дни, насколько болезненно-усталым и душевно надломленным я был до того. Сновидения мои были спокойными и безоблачными, как в детстве. Я ехал назад бодрым и обновленным, насвистывая одну из последних популярных мелодий, но, подъезжая к городу, услышал голос, принадлежащий как бы сидящему в моём автомобиле человеку.

"Не стоит в напряжении создавать себе трудности, - говорил Г о л о с, - не в этом состоит суть жизни. Суть жизни в том, что Жизнь остаётся собой даже в смерти, и это предстоит еще доказать. Нет ничего такого, что нами считается как бы пределом или гранью, - или чем-то еще, ограничивающим наше движение. Достаточно взять самый простой предмет и углубиться в него, и он окажется бесконечным. Самая обыкновенная книга, страница этой книги, такая тонкая на вид, окажется глубокой бездной, в которой будут свои бесконечные и немые бездны. В малом есть мелкое, в мелком есть мельчайшее, в мельчайшем есть то, что мельче его. Представь себя маленьким человечком, таким маленьким, как муравей, который ещё иногда встречается в ваших последних сохранившихся "девственных" уголках Иллинойского Национального парка. Тебе этот лист представится целой площадью, а толщина его будет для тебя равна толщине мощного перекрытия. Если же ты превратишься в существо такого размера, как амёба, ты увидишь, что бумага состоит из волокон, а лист не будет уже для тебя столь однородным. Став размером с микроба, ты сможешь двигаться по листу целую вечность; перед тобой будут холмы и низины, ты будешь преодолевать рвы и насыпи, перед тобой будут лежать и освещенные участки, и глубокие тени".

- Но я-то знаю это с первого класса, - ответил я - и спокойно и повернул направо.

- А не задумывался ли ты над значением того, что меньше определённых размеров живых организмов нет? Микробы, самые маленькие из которых больше открытого людьми в одном из прошлых столетий электрона, являются пределом, дальше которого существует только неживое. Как бы далеко в микромир не простиралось племя живого, для него существует некий предел. Точно так же и с макромиром. А, может быть, этот предел - только грань, отделяющая видимую для вас 1) форму жизни 2) часть живых существ от тех, которые в а м не дано увидеть? В состоянии ли ты предположить, что существуют гигантские живые существа размером с целую галактику, которых ты не в состоянии понять, а также живые существа меньше самой мельчайшей элементарной частицы?

Смертность (в вашем понимании) живых существ тоже связана с размерами. Жизнь амебы или инфузории в идеальных условиях практически нескончаема. Смертны существа, размножающиеся половым путем. Ибо жизнь - то, что вы понимаете под жизнью - только второстепенный и не обязательный побочный продукт иного явления, о котором вы не имеете преставления: движения сквозь время особого вида энергии. Назначение этого продукта в вашем мире и по вашим понятиям - выстрелить особыми клетками в будущее, обеспечив это движение. Поэтому особь стирается практически потому, что созрела для такого выстрела. Но это все имеет смысл только изнутри ваших представлений, так как на других уровнях и с других позиций является только бесконечно малым вариантом в океане смыслов.

Мир многообразен. Его многообразие вы можете охватить только тем, что характеризуете как чувства, но не можете охватить умом. Вы только предчувствуете его высшую многообразность, испытывая от этого то, что вы называете наслаждением, вдохновением, но ни осознать, ни ухватить сущность её вам не дано..."

С этого дня звук разговоров Голоса со мной повторялся на протяжении многих недель, но каждый раз я начисто забывал, о чём Голос со мной говорил, помнил лишь смутно и неясно, как сон, что такой разговор состоялся. После каждой такой "беседы" мой лоб был покрыт капельками холодного пота, а руки предательски дрожали. Я пытался приписать всё это слишком сильному чувству к Лауре и нервному напряжению, в котором находился все последнее время. Я даже пытался связать каждый такой "сеанс" с посещением меня ей, но никакой видимой связи не обнаружил.

После ряда сложных происшествий и моих новых открытий, связанных с Гранд Хоспитал, я должен был снова встретиться со Станлеем - с настоящим Станлеем. Проходя на встречу с ним широким и тёмным коридором одного из зданий в стиле барокко, я увидел в сообщающейся с коридором комнате тёмный, мешковидный предмет, выделявшийся на фоне стены. Этот предмет меня поразил чем-то так, что я подошёл. Это был труп человека, болтавшийся на подвешенной к потолку верёвке. Я осветил лучом карманного осветительного устройства его лицо и чуть не вскрикнул. Голова трупа страшно распухла. Она была перекручена на сто восемьдесят градусов, так, что ниже ее лица была спина обрубка. Нижней части его тела недоставало; вместо неё болтались полы длинного пальто. Скрюченные его пальцы сжимали какую-то бумажку. Это был Хаксли. Я осветил его вторую руку - и меня затрясла противная дрожь: под мышкой у него торчала другая окровавленная мёртвая голова - точно такая же голова Хаксли. Когда я отходил, мне показалось, что глаза мертвеца приоткрылись и проводили меня взглядом, и в ту же секунду я услышал отовсюду топот ног. Это была полиция. Я со всех ног бросился вниз по лестнице. Мне удалось выскользнуть из здания, я прошёл три квартала, но, когда мне оставалось пройти до своего автомобиля несколько метров, меня остановил полицейский, спросил, что я здесь делаю и потребовал документы. Пришлось их предъявить. Со Станлеем я так и не встретился....

И вот я еду в Гранд Хоспитал, сумев сесть в машину нашей фирмы вместо Гарри и получить пропуск. Войдя в Холл, я увидел там Лауру. Она сама подошла ко мне и сказала, что, когда я побеседую с одним из администраторов Гранд Хоспитал, она будет ждать меня сзади туалетов, куда, по её словам, я могу проникнуть, толкнув одну из панелей стены.

Сделав своё дело, я - в сопровождении двух работником клиники - шёл к выходу. Вдруг, изобразив на своём лице замешательство и сообщив, что у меня схватил живот, я проскользнул в туалет, надеясь на то, что те двое туда за мной не последуют. Я сразу направился в сторону задней стены и толкнул одну из её плит. Передо мной открылось окошко с пультом и кнопками. Я нажал кнопку с надписью "вход" - и часть стены куда-то уехала. Я вошёл в черную нишу, увидев, как за мной
двое сопровождавших бросились вдогонку. Но не успели. Последние миллиметры отверстия за моей спиной схлопнулись. Я попал в узкий коридор, стены которого были заляпаны грязью и кровью. Прямо на полу белели человеческие кости и части человеческих внутренностей. Пол был усеян осколками битого стекла, обрывками одежды, клочками бумаги и разным мусором. По коридору я вышел в огромное помещение, казалось, не имевшее границ. Тут тоже был сплошной хаос, все находилось в сложном и невиданном беспорядке. На блестящем, отсвечивающем серебристым, кое-где проступающем полу лежали обломки античных статуй и колонн, ржавые капоты старинных автомобилей, усеянные лепестками цветов, обломки мебели и человеческие трупы. Тут же видны были тушки животных, бивни мамонтов и гигантские позвонки динозавров. Я поскользнулся на крысиной тушке и, стремясь задержать собственное падение, чуть было не попал рукой на окровавленную человеческую голову.

И тут я увидел Лауру. Она стояла возле поставленного вертикально обломка колонны и махала мне рукой. На ней была античная туника, а в волосах её синел полевой цветок. Я направился к ней, а она убегала все дальше, маня меня за собой. Я шёл удивительно долго: может быть, час, а, может, и больше. На всём протяжении моего пути меня окружали все те же обломки и осколки земной жизни, множество предметов в самых немыслимых и неправдоподобных сочетаниях.

В конце своего пути я вышел на огромную, теряющуюся где-то вверху, лестницу, широченную и выпачканную грязью и кровью. На ее ступенях не было ни одного предмета. Я ступил на лестницу - и внезапно понял, что двигаюсь по ней не вверх, а вниз.

Когда я дошел до самого низа, я попал в широкий и светлый коридор, который пересекали другие такие же широкие и светлые коридоры. Между ними находились какие-то помещения, судя по их расстоянию друг от друга, одинаковых размеров и формы. Из-за их дверей доносились - звон шприцов, удары, дикие крики и вой неизвестных устройств, вслед за которым все содрогалось от каких-то толчков. Я открыл какую-то дверь и попал в узкую комнату, в конце которой сидел человек в белом халате и улыбался. Я тут же ретировался, но дверь за мной оказалась надёжно закрытой.

- Вот ты и здесь, - произнёс О Н, хотя губы его не раздвинулись ни на миллиметр. -

- Вся твоя деятельность сводилась к тому, чтобы попасть сюда. Ты приложил для этого максимум усилий и, может быть, в этом и был заключен смысл твоей деятельности, смысл твоей жизни? М ы бы многое отдали за то, чтобы выяснить, что, по вашим, человеческим, понятиям, двигало тобой и что двигало тобой принципиально.

Он стоял в конце комнаты и губы его теперь двигались.

- Материализации понятий, представлений, духа не происходит в вашем мире по нашим понятиям. Она происходит у н а с. Но и М ы не смогли материализировать в наших системах идеал таких, как ты, до тебя. Мы надеемся, что ты именно тот экземпляр, который нам нужен, который позволит нам получить ключ к разгадке.

- Мы дали тебе почувствовать разделённую любовь, удовлетворив твоё человеческое стремление к тому, что у вас называется "личным счастьем". Лаура была нашим послушным и совершенным орудием, а по вашим понятиям - красивым и совершенным экземпляром. Годы твоего одиночества, твоей личной безвыходности и тоски по совершенству были вознаграждены. Что же ты сделал? Ты начал именно в этот период твоей жизни глупое и никчемное "расследование" наших - по вашим представлениям - "преступлений". Ты не был удовлетворён тем, что другие приняли бы без всяких дополнений.

- Мы позволили тебе проникнуть в Тайну, мы раскрыли перед тобой часть нашей бесконечной мудрости и нашего видения того, что вы называете "миром", "Вселенной". Ты проник в те глубины отличия двух Разумов, которые должен был воспринять, как самое высшее откровение, как то, к чему стремились всю вашу человеческую историю все мыслящие люди; ты постиг суть вершины философского откровения, вершины потому, что оно было абсолютно. Как же ты поступил? Ты стал черпать в этом откровении стимул к тому, чтобы продолжать своё мерзкое дело против нас, ты стал подпитывать им присущую людям способность к интуиции - для нелепого доказательства наших "зверств".

- Мы дали тебе, кроме осознания, наши глаза, чтобы ты смог ими увидеть, насколько многообразен мир и насколько непохожи критерии оценки: для того, чтобы ты мог понять, что твоя деятельность не имеет никакого смысла. Но и это не возымело действия.

- Мы показали тебе, что полного физического истребления людей не планируется, что часть Человечества мы сохраним, используя для наших целей; речь идёт лишь о подчинении. На примере "живого" Станлея мы показали, что можем прощать и тех, кто оступился, но осознал свою ошибку - и не желает дальнейших осложнений с нами. Однако, ты продолжал стремиться непосредственно к нам.

- Мы сделали последнее - дали тебе деньги, которые в вашем обществе означают и власть, и удовлетворение любых потребностей. Мы предоставили тебе и гарантию, что деньги будут поступать и в дальнейшем, но и это не остановило тебя.

- Мир давно поделен на живое и неживое. Второе, однако, тоже может быть живым, чего не происходит в вашем мире, но приходит в ваш мир извне. То, что вы воспринимаете, как смерть, - момент отключения вашего мозга, умирания вашего организма - это потенциальный переходный этап к новой субстанции, возможность перехода к существованию разумом в мире ином. Но ваш организм и даже его отдельные компоненты не приспособлены к существованию в НЕМ, и разум ваш гибнет безвозвратно. Как составная часть более сложного процесса сознание отдельного человека - побочный продукт безостановочного конвейера зарождения и поддержания жизни. Сам процесс зарождения новой жизни, ток человеческих электронов в проводах человеческого общества - от прошлого к будущему, а не отдельная человеческая жизнь и, тем более, не человеческий разум - нужны той космической силе, какая использует его для своих нужд и целей. Отдельная человеческая жизнь и вообще жизнь как явление целостности личности, "души" отдельного человека, ее не интересует. В сложных законах процесса зарождения жизни и существования ее многоступенчатого функционального механизма личность, душа - всего лишь побочный продукт, а еще точнее, всего лишь отражение присущей использующей вас космической силе некой зеркальной субстанции. Отражающий механизм - личность человека - погибает вместе с телом. Но то, ч т о оно отражает, по вашим понятиям, существует вечно, и, таким образом, душа как бы вечна. Искусственный ток вашего существования стал возможен потому, что вас поместили в клетку однонаправленного времени. Заведенная, как будильник, ваша смерть - это не что иное, как конец действия этого одномерного времени для отдельно взятого индивидуума. Мы - это и есть Смерть. Мы существуем за порогом вашего непознанного. - При этом он подошел к какому-то аппарату и включил его. И я услышал, тысячекратно усиленный, свой ответ ему.

"В послеобеденное время я вышел из бюро. В такую пору толчея на Леари-Стрит сходит почти на нет. Возле тротуара были оставлены на стоянке несколько автомашин".

Я слышал свой собственный голос как бы со стороны, а мои мысли текли в независимости от этого в направлении того создания, которое я видел перед собой.

О н подошел ко мне, расстегнул халат и внезапно открыл свою грудь. Я увидел звёздное небо, вспышки, а перед ним, покрытые инеем, прозрачные, прямые и изогнутые, трубки, по которым циркулировала какая-то жидкость.

"Это и есть смысл жизни, - услышал я какой-то внутренний голос, а затем раздалась вспышка, и я осознал, что меня больше нет. Но мой голос продолжал звучать во вселенной и до сих пор звучит сотни, тысячи раз, начинаясь - к ужасу Смерти, - разрушая ее, так:

"В послеобеденное время я вышел из бюро..."

1982 год. Рига-Вильнюс-Бобруйск.

 

читать дальше...