БИБЛИОТЕКА СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

сто первый километр
русской литературы



Главная > Проза > Л.Гунин

Лев Гунин


Выбор

 

 
 

Этот стук преследовал его с самого детства. 

Все началось давно, много лет назад. Он вышел ночью в сад, посидеть у колодца. Крупные, яркие звезды висели над головой. В саду пахло резедой; ночь выдалась тёплая, летняя. И тут он услышал шаги. Шаги каблуков по нагретому за день асфальту. Не обычные, не просто шаги. Он сразу почувствовал, что о н и не похожи ни на что. Это были гулкие, размеренные, крадущиеся шаги женских каблуков. Которые звучали странно и жестоко. Он знал о нём, этот стук. Он шёл к нему. Между ним - и стуком - установилась какая-то загадочная связь. Ужас охватил мальчика. Он хотел спрятаться, бежать от этих шагов. Но страх приковал его к месту. С ужасом вслушивался он в этот стук, и ему казалось, что, когда тот, наконец, приблизится, с ним случится что-то страшное. Он не мог вздохнуть; кровь стучала у него в голове. Наконец, шаги, достигнув апогея, стали удаляться. Они угасали там, за забором, где проходил тротуар улицы. Страх всё ещё не покидал мальчика. Он сидел за колодцем, прислушиваясь к каждому шороху. И, сделав над собой усилие, во весь дух припустил к дому. 

С тех пор стук преследовал его всю жизнь. Он мог бы стать неплохим инженером, но не стал им. У него была склонность к рисованию, но он не сделался художником. Он мог бы, наконец, жить просто так, как все, зарабатывая каким угодно трудом, откладывая на чёрный день, иметь семью и детей. Но и этого не случилось. Ему уже почти исполнилось тридцать два, но у него не было своей семьи. Он жил один - в комнатке, под самой крышей, - и никто не видел, чтобы он выходил оттуда после возвращения с работы. Никто не бывал у него в гостях, никто не знал, что он делает долгими зимними вечерами. Он был один, и все оставили его, в конце концов, в покое. 

Стоило ему принять какое-нибудь решение, попытаться приступить к любому делу, как тут же появлялся этот стук, и все рушилось, и всё приходилось начинать сначала. Где бы он ни находился, что бы он ни делал, стук неотступно следовал за ним. Давно уже не было их деревянного дома, давно уже его оставили все честолюбивые замыслы, но стук преследовал его, и, когда он появлялся, на него обрушивалось очередное несчастье. 

Он пытался сделаться безразличным, жить так, как все - но не мог. 

Он понимал, что был обречён, и эта обреченность накладывала на него свой отпечаток. 

Он мог бы отличить этот стук из ста, из сотен, из миллионов звучащих шагов. Он спал, и с закрытыми глазами все равно чувствовал этот стук. 

Чьи-то кривые пальцы тянулись к нему, хотели его задушить. Он просыпался в холодном поту - и за окном слышался тот же стук. 

А назавтра у него срывалась деталь и ударяла его подельщика по темени, или его избивали хулиганы, или на очередной работе ему снова недоплачивали зарплату. 

Однажды у врача ему сказали, что у него порок сердца. Но стука не было, и он тому не поверил. Прошли годы, но он чувствовал себя вполне нормально, как все. 

Стук преследовал его с исступлённостью, с какой-то зловещей жестокостью. Он подбегал к окну, выбегал на уличный перекресток, но источник шагов так и оставался для него загадкой. 

И вот однажды он стоял в подъезде, открывая свой ящик с сегодняшней почтой. И вдруг услышал стук каблуков, несомненно, тот самый стук, который он мог бы выделить среди тысяч, среди миллионов шагов. Стук раздавался во дворе, приближался к подъезду... Всё похолодело у него внутри. Вот шаги подошли вплотную, они звучат уже у самой двери... И, как всегда, достигнув апогея, они с выдержкой, злорадно, стали удаляться. 

И он не стал больше ждать. Он решил раз и навсегда покончить с этим. Решение появилось у него в голове не внезапно, не сразу; оно было продиктовано необходимостью отчаянья, и созрело уже давно, одно из многих решений, которые ему доводилось принимать в надежде на то, что замкнутый круг когда-нибудь разорвётся. Он неторопливо повернул ключ, положив почту обратно, и вышел из подъезда во двор. 

В домах вокруг горели жёлтые, зелёные, белые окна. Стояла тёплая летняя ночь, такая же, как тогда, в первый раз, когда он сидел за колодцем. Двор ещё никогда не казался ему таким маленьким, таким тёмным и бездонным. На улице, затушёвывая своим сиянием фонари, горела большая, белая луна. Он не увидел е ё нигде, и на сердце у него стало пусто, больно и одиноко. Тайна поразила его, и он почувствовал себя еще более невообразимо жутко и обреченно. 

Подавленный своим одиночеством, он принялся бесцельно бродить по улицам. Он вглядывался в безмолвные окна, всматривался в длинные белые заборы, отбрасывающие длинные тени, в тёмные проёмы, окаймлённые белым призрачным светом. Город был странно пуст и тих. Всё это вместе казалось ему одушевлённым, отдельным и осязаемым. Оно жило и существовало само по себе. На улицах ему не попадалось ни одного человека. 

Казалось, вся пустота, какая накапливалась годами, вдруг предстала одновременно в эту лунную ночь. Кое-где, в домах, на улице, странно горели огни, как в немом кино, когда на экране всплывает сияние, не сопровождаемое никакими звуками. Он хотел встретить хоть кого-нибудь, но, как будто специально, ни одна живая душа не попадалась ему навстречу. Ветер шумел ветвями деревьев и тут же затихал, оставляя глухую, странно-однообразную тишину. Тёмными и бездонными казались узкие переулки; дома и дворы представлялись вымершими, длинные деревянные улицы были бесконечны. 

Он шёл мимо больницы, вдоль её ограды. Вдалеке, где-то за углом, мерцали жёлтые огоньки. Деревья отбрасывали на стены глубокие чёрные тени. И вдруг спереди, с угла, послышались звуки женских шагов. 

Это были они, шаги, какие он много раз слышал. Они звучали страшно и гулко, приближаясь к нему. Это была она, та жестокая, неумолимая сила, заключённая для него в этом стуке. Он крепко сжимал в руке перочинный нож, скорее, не для того, чтобы его употребить, а для храбрости. Ему казалось, что о н о раздавит его, уничтожит, впитает в себя. Но он решил - лучше умереть, но познать все до конца. Он увидел впереди себя тёмный плащ и тощую фигуру. Сквозь прорехи и рукава просвечивали белые кости. На месте лица, плоский и немой, виднелся - с белым оскалом - тусклый и жуткий череп. О н о шло навстречу ему, и каждый шаг отдавался в его теле страшной болью. Он знал заранее, что "она" женского рода, хотя ничто не говорило об этом. Этот белый оскал, это страшное, чудовищное выражение он уже видел где-то, наверное, на картинке, изображавшей древнего ящера. Он шёл навстречу твёрдо, но зная, что фатальная неизбежность уже наступила. 

В беспросветной тишине он слышал только её - тени - и свои шаги. Кровь гулко стучала у него в голове. Он готов был сойти с ума. Он понял, что пошел на безрассудство, но отступать было некуда. Он не склонится перед ней, не обратится в бегство. Мысли одна за другой пробегали в его голове, ему хотелось подбежать, ударить е е ножом. Он думал ещё о чём-то, но остался только один шаг. Отступать было поздно. Это было всё. Что-то страшно охватило его голову. Пальцы, мерзкие и длинные, проткнули его насквозь. 

Он видел, что висит на этих пяти страшных и гибких пальцах, и паучьи лапы шарят по его телу. Он упал, и кровь закапала ему на голову. Он умер.

Назавтра его нашли лежащим замертво у забора. Врач осмотрел его тело и не нашел ничего странного. Разрыв сердца, - сухо сказал он кому-то. И все было бы обычно, если бы не пять шрамов на его груди: как будто кто-то пытался проткнуть его нечеловеческими сухими пальцами.


Написано в Минске, в июне 1974 года.

------------------------------

ОТ АВТОРА:

С оглядкой на Роджера Желязного, писавшего комментарии к своим коротким рассказам: я 
решил последовать ли его примеру. Этот рассказ навеян атмосферой старых кварталов 
Минска начала 1970-х (что вскоре исчезли) и, конечно, Бобруйска. Трудно сказать, прослеживается ли тут влияние Стефана Цвейга, Гофмана или Гессе, но что-то немецко-русское 
мерещится каждый раз, когда перечитываешь. Тогда я совершенно не знал Керуака, а ведь у 
него есть какой-то оттенок, какая-то интонация, в чем-то похожие. Конечно, я имею в виду 
исключительно его "The Dharma Bums", единственное произведение, где написана незаимствованная, своеобразная атмосфера. "Выбор" - первый и прямой шаг к моей главной 
теме, без кружных путей и обхаживания. Фатализм смерти не только доминирует над жизнью, ибо он - ее последнее слово, но и определяет все события в ней. "Выбор" - это размышление над судьбой человечества, над его рабской подчиненностью смерти, когда каждый в отдельности и все люди вместе являются ее заложниками, ее рабами. Герой рассказа, с которым автор себя в какой-то степени ассоциирует, предпочитает бунт, исчезновение, небытие фатализму, определенному беспредельным злом, держащим человечество в плену. Под сенью этой позиции возникли все мои остальные рассказы.