БИБЛИОТЕКА СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

сто первый километр
русской литературы



Главная > Проза > Л.Гунин

Лев Гунин


Выстрел

 

 
Петров был неплохим дрессировщиком, и его имя пользовалось широкой известностью. Он выступал со своими львами и тиграми в Южной Америке, приезжал во Францию, был в Канаде... Его выступления неизменно сопровождались продолжительными овациями. Его портреты помещались в газетах; разные государственные организации сделали ему неплохую рекламу. 

Но он не был тщеславным, этот Петров. Днём он спал или занимался со своими "зверятами", а, когда вечером входил за ограждённое решёткой пространство, в блестящее, ярко освещённое и забитое до отказа помещение цирка, он почти не думал, или совсем забывал о тех, которые наполняли зал. Он убедился на собственном опыте, что тщеславие или мысли об успехе, о публике - во время выступления - часто оканчиваются трагически. Когда размышляешь о посторонних вещах во время работы, что-то перестает получаться, что-то не клеится, и звери это сразу же чувствуют. Нет, он стал, он оставался дрессировщиком не ради тщеславия. Когда он входил в огромную круглую клетку, под тысячами направленных на него взглядов, и за ним закрывалась небольшая решётчатая дверка, он чувствовал себя один на один с хищниками, и это доставляло ему величайшее наслаждение. 

Потому что по природе своей он был садистом, и этот садизм находил выражение у него таким необычным образом. Он воображал себя потенциальной жертвой рядом с этими когтями, клыками, лапами, на виду у тысяч зрителей, которые могли теоретически в любой момент лицезреть его смерть: видеть его, разрываемого вот этими острыми клинками-клыками, готовыми в любую минуту вонзиться в его плоть; и его кровь и мясо слились бы тогда в одно страшное кровавое месиво; он сознавал себя противостоящим этой затаившейся, но готовой в любой момент взорваться стихии, что вызывало в нём непередаваемое упоение. Он привык к риску и заключённому в нём элементу самоистязания, как алкоголик привыкает к ежедневной порции спиртного или как мазохист – к вожделенному уколу боли; как наркоман зависим от постоянного наркотического опьянения. Он нуждался в ежедневной порции риска как в ободряющем допинге, какой, единственный, мог заполнить его без того никчемную жизнь. Постепенно беспрерывное щекотание нервов и этот, отупляющий, и, в то же самое время, обостряющий чувственность, жар, превратили для него выступления в неодолимую страсть, какая позволяла забыть неуклонное течение времени и, прожиганием его, избавить от кошмарного и ослепляющего приближения смерти. Он смотрел в горящие глаза тигров - и ощущал свою власть над ними; проникая в их мозг, в их сознание, он многократно испытывал это неописуемое ощущение своей власти, своего доминирования над этими дикими животными, и эти чувства вместе с упоением риском доводили его почти до неистовства, когда за внешне спокойным видом в его душе скрывалась клокочущая бездна страсти, заставлявшая его делать такие вещи, такие рискованные трюки, на какие он вряд ли был способен в обычном своём состоянии. Он держался внешне спокойно, но вдохновенно, и это нравилось публике, и повсюду его сопровождали непрекращающиеся овации. 

Однажды он с труппой цирка приехал в маленький городок, в котором они планировали пробыть
дня два, после чего отправлялись с гастролями дальше. 

Шёл мелкий, просеивающийся дождь, и не все звери хорошо переносили эту погоду. Приходилось решать множество разных административных вопросов, но это делалось почти автоматически, спокойно и размеренно, так как большинство из них уже давно привыкли к таким поездкам. Первый день выступлений прошел довольно неплохо, и теперь артисты отдыхали, предоставляя кассиру удовольствие подсчитывать выручку, а сами отмечали про себя свои успехи, слабые элементы своей программы, вслушиваясь в себя и планируя свои будущие достижения. 

Петров сидел в своём небольшом вагончике, и им овладевали различные чувства. Скорее, это были даже не чувства, а ощущения, то расслабленно-сосредоточенное состояние, в котором человеку кажется, будто он находится в каком-то особом, обособленном мире, замкнутом и печальном, что он незаслуженно обижен, что его обрекли на одиночество, и, в то же время, ожидает чего-то нового, необычного и лучшего, и это ожидание наполняет его душу предчувствием чего-то спокойного, цельного и глубоко внутреннего. 

Кто знает, о чём он сейчас думал? Может быть, он думал о том тёмном и одностороннем пути, на
который, как капли дождя в темноту, падают прожитые мгновенья и годы, и это неизбежно, неотвратимо, а он должен остановиться, осознать что-то важное, но не может, и у него нет силы
воли прекратить рутинное это верчение, - как будто он с вечера "хватил" лишнего, а наутро не может вспомнить, где он и как он здесь оказался, не в силах вырвать из себя жало оцепенения. 

Он давно уже понял, что делает что-то не так, что был предназначен для иного, что способен был на что-то большее, на серьёзное, на какую-то другую деятельность, - но не мог сконцентрироваться на мыслях об этом, и они скользили, как тени, в его мозгу, как снаружи - капли дождя: влекущие куда-то "туда", но отбрасываемые, отсекаемые ленивой и грубой долей его сознания. Он как бы наблюдал свою жизнь из тёмного, потайного убежища, и видел - будто чужим взором, - как она, извиваясь змеёй, ползёт у его ног, и эта змея должна когда-нибудь доползти, кончиться, а у него нет силы, нет внутренней воли очнуться от этого угара, увидеть настоящую жизнь такой, какой она есть, - и оставался в только одном её проявлении, сообщающем ей единственное состояние и превращающем ее в один миг, вырваться из которого, за пределы которого он не может. Он так привык к нему, так "закрутился", так был занят - разговорами, какими-то непонятными делами, хождением по магазинам, покупками, рутинными операциями, телефонными звонками, и т.п. - что уже забыл, что это лишь временное состояние, что это не есть жизнь, но у него не было сил, чтобы о с о з н а т ь, чтобы открыть, что он должен что-то в_с_п_о_м_н_и_т_ь, и он откладывал этот акт "вспоминания" от одной операции до другой, от одного дела до другого, которые он заводил по привычке, почти не задумываясь. Пока, наконец, вообще не забыл, что "вышел": лишь на минутку, с намерением тотчас же вернуться; что где-то "дома" его ждут накрытый стол и гости, ждут вышедшего из дому в магазин хозяина, ждут продуктов, покупок, за которыми он спустился, но он никогда больше не вернется, он не помнит уже, не знает, кто он и что он намеревался делать. Единственное, что он иногда вспоминает – это что он должен был что-то вспомнить, но что - не знает, и это наполняет его неразрешимой досадой, всё обостряющимся зудом, который является предвестником чего-то непоправимого, заставляющим его хвататься за каждое уходящее мгновение. Так проходит вся жизнь, и он так уже сжился с ее временностью и транзитностью, что больше не испытывает потребности вернуться назад в тот дом, из которого вышел лишь "на минутку". Он лишь смутно ощущает, что вся жизнь его превратилась в эту "минутку", что он так никогда и не проснется, так никогда и не увидит больше своего настоящего, родного ему мира... 

Может быть, он думал о жене, которой изменял, о сыне, которого бил по голове и заставлял часами стоять в узком пространстве между шкафом и стенкой, если тот приносил из школы неудовлетворительные оценки... 

Дождь всё так же шептал в темноте за окном, а Петров всё сидел один на один со стеной, и как будто мысленно чокался в одиночестве, слушая, как шуршание воды "поворачивает" его мысли. 

А в это время к шатру цирка подходил мальчик. Он смотрел на ярко освещённые вход и рекламы, и его чуть худощавая фигурка казалась сделанной из стекла, хрупкой и очень маленькой на фоне дождя, афиш и ярко освещённого пространства, окружённого полутьмой. Он подошёл ближе и посмотрел наверх, запрокинув голову, проходя под натянутыми тросами, державшимися на кольях, и водя из стороны в сторону взглядом. Он чувствовал себя одиноким в этом мире, и, в то же время, был наполнен и опьянен иллюзией противостояния всему непонятному, затаившемуся, заключённому в самом себе простору, возможно, первый раз оставшись один на один с этой гигантской, до конца ещё не разгаданной стихией окружающего, и это вселяло в него настроение бодрости, артистизма, чувства собственной значимости и значимости окружающей его среды. Может быть, он представлял себя в большом городе, а, может быть, мечтал стать артистом и теперь смаковал интимность, словно принадлежащую здесь только ему, интимность обладания никем, кроме него, сейчас не лицезримых масштабности вида этого необычного для их города циркового стойбища, его неповторимой атмосферы, наслаждался такой близостью к замку своей мечты. 

Внезапно до его слуха донеслись странные звуки. Он обернулся в их сторону и увидел, как на освещённое пространство выходит огромная полосатая кошка. Вначале он стал удивлённо осматриваться, но затем, отметив, что тигр движется прямо на него, он застыл на месте, продолжая поворачивать головой и двигать руками. Он повернулся спиной к шатру - и увидел, что тигр тоже остановился. Так они стояли друг против друга - человек и зверь, и не один не сдвинулся с места. Внезапно полосу света пересекла ещё одна тень. Мальчик взглянул туда краем глаза и увидел, что это большая пантера. Она была чёрная, и её трудно было различить в темноте, но мальчик повернулся так, чтобы видеть и пантеру, и тигра, и застыл. Трудно сказать, чего он ждал, но внезапно тигр сдвинулся с места и пошёл на него. В ответ фигура мальчика выпрямилась во весь рост, вытянувшись в собранной, но свободной и решительной позе, и его рука мягким, повелевающим жестом, вытянулась вперёд, как рука дирижера перед вступлением хора, как бы приказывая тигру остановиться. Весь его стан выражал впечатление достоинства и величия, необычных для его возраста. Внезапно зазвучал и его голос. "Спокойно, - сказал он, то ли сам себе, то ли животным, и звери действительно остановились: в нескольких шагах от мальчика и друг от друга. И вдруг мальчик пошёл. Он двинулся прямо на них, и, когда ему оставался до них всего лишь один шаг, остановился, и они встрепенулись, а затем обступали его так, как две большие собаки обступают своего хозяина. Через минуту он стоял между ними, а пантера, высовывая язык и обмахиваясь хвостом, заглядывала ему в глаза. 

Когда Петров услышал рычание, он вскочил, но через секунду остановился. Он должен был выйти сейчас, первый раз в жизни, без страховочных шлангов, без специальных приспособлений, без свидетелей, один на один с хищниками, и он не знал, какими последствиями это может для него обернуться. Он осознал уже, что звери каким-то образом оказались снаружи, и сейчас находятся где-то там, в иссиня-чёрной дождливой полутьме, но он не знал, что будет с ним, если он выйдет туда. В то же время он понимал, что это его долг и что только он один способен предотвратить то, что могло бы случиться. Это были "его" звери, и он должен был ещё раз доказать всему миру свою принадлежность к ним, свою власть над ними. Он уже чувствовал себя героем, когда отметил, что должен идти. Притуплённая жажда выигрыша, неосознанное стремление пойти на "авось", пощекотать свои нервы, почти безразличие, а, в действительности, заглушённое неверие в неудачу, заставили его без особых волевых усилий протянуть руку и открыть дверь. Он шагнул вперёд, приготовившись выйти наружу, но остановился, поражённый открывшейся ему сценой. Внизу, там, где полосы света покрывали неосвещённое пространство, на корточках сидел мальчик, обняв за голову тигра, а пантера, раскачивая свой длинный хвост и изредка поглаживая себя им по бокам, расхаживала взад и вперёд. Глаза тигра, когда он поворачивал голову, горели голубоватым, искристым огнём, а нос его, его пятнистая пасть, губы не оставляли сомнения в том, что перед шатром хищник. Мальчик сидел прямо, испытывая, видимо, вдохновение и привязанность, настороженно только телом, мускулами; пряча эту настороженность внутри себя. Его одинокая фигура казалась рядом с двумя хищниками каким-то мифом, наваждением, нереальностью, казалась образом хрупкого, цветущего, нежизненно доброго духа из старой детской сказки или из фантастической повести. Петров зажмурился. Мальчик за одно мгновение сделал то, чего он, Петров, не смог достичь на протяжении всей своей многолетней карьеры. 

Он словно окаменел. Он стоял как вкопанный в светлом прямоугольнике отворённой двери, и не замечал дождя, который "смазывал" ему лицо. Проходили минуты. Ничего не менялось. Мальчик всё так же играл со зверями, видимо, не замечая его, единственного зрителя, а звери оказывали ему должное уважение, не издавая ни одного злобного рычания и не бросаясь к мальчику с выражением несомненной угрозы. 

Внезапно фигура Петрова ожила, отошла от двери и исчезла в глубине его маленького, но комфортабельного вагончика. Через несколько секунд Петров снова появился на пороге вагона с охотничьим ружьём, которое брал с собой во все свои большие поездки. Он выпрямился и прицелился. Ружьё его застыло, направленное в сторону той невероятной группы. Раздался выстрел. Мальчик упал замертво. 

На следующий день (уже после первых допросов) Петров появился в милиции. Он ничего не скрывал, сразу всё рассказал, и видно было, что случившееся сильно придавило его. Он был помятым и растерянным, и весь его вид выражал глубоко подавленное состояние. Он механически сделал признание в том, что совершил преднамеренное убийство, что трагедия не расходилась с его намерениям и что выстрел его точно попал в выбранную им цель. Он сидел, опустив голову, и на допросе отвечал механически, почти безразлично, с усилием и, в то же время, как будто с облегчением выдавливая из себя слова. Выражение бравурного оптимизма и особой агрессивности исчезло его лица, глаза потускнели, и его сжатая, кающаяся фигура была по-особому жалкой и растерянной. 

Но он пробыл в заключении всего лишь несколько дней. По истечении этого срока его выпустили, и он уже выступал со своими хищниками в другом городе, куда переехала вся труппа. В его выступлениях уже не было прежнего блеска и энергии, но он выступал, словно "скрипел", тянул уже почти непосильное, но привычное для него ярмо. Его дело, по указанию Верховного прокурора, из того провинциального городка перевели в Москву, а там через некоторое время его закрыли, как "исчерпанное". 

Походило время. Петров продолжал выступать, и к нему даже вернулась некоторая доля, хоть и не прежней, но ещё судорожно-цепкой энергии, с которой он вступал на манеже. Он выглядел каким-то надломленным, но хватающимся - словно вопреки всему, всему случившемуся, хотел (или вынужден был) оставаться тем, кем он был: столпом маститости, носителем несомненного мастерства, неоспоримым, необоримым, непревзойденным, как всё то, что сделало ему карьеру,
всё то, что им сейчас рекламировало себя. Он казался сейчас ещё более профессиональным, опытным, но безжизненным, словно хотел подстроиться под тех, кто ушёл далеко вперёд и выступал сейчас лучше его. Казалось, счастье снова улыбнулось ему, и он снова "заблистал", участвуя в теле- и киносъёмках, выезжая с гастролями за границу, снимаясь в цирковых телевизионных программах и "живых" представлениях, обставляемых с особенной роскошью. 

Один провинциальный журнал даже поместил о нём статью под названием «ГЕРОИЗМ, ОКОНЧИВШИЙСЯ ТРАГИЧЕСКИ», в которой, в частности, её автор писал: "… однажды на гастролях, во время чрезвычайного происшествия, когда тигр и пантера каким-то образом вышли из клеток наружу и оказались на воле, на их пути встретился мальчик. Петров, дрессировщик с мировым именем, не задумываясь, - видя, что жизни мальчика угрожает смертельная опасность и что всё решают секунды, - вынул охотничье ружьё и выстрелил в животное (от которого зависел успех его выступлений и с которым связывались годы работы, любовь публики и дальнейший рост личного артистического мастерства), но выстрел не достиг цели и попал в мальчика, который скончался на месте." 

"Это было настоящим героизмом, - писалось там далее, - пренебречь всеми личными последствиями и в критический момент быстро принять такого рода решение: почти не раздумывая отречься от близкого существа, от животного, представлявшего для дрессировщика вполне отдельную "личность"; преодолев психологическую инертность, пойти на такой шаг ради спасения жизни мальчика; и как жаль, что этот героизм окончился так трагически". Журнал писал, в частности, что, не вызывает ли раздумий то, что раненый зверь (а ведь не обязательно должно было случиться так, что Петров убьёт его с одного выстрела) мог стать более опасен для мальчика, хотя трудно упрекать Петрова за такое решение: ведь от его быстроты зависела человеческая жизнь. Совершенно необъяснимая загадка – то, что на одежде мальчика, на его руках обнаружены были "следы контакта с хищниками" – может быть, волосы из шерсти животных, но на нем, на его теле, не было обнаружено ни одного следа, ни одной царапины. Но не спрашивать же об этом того, кто произвел выстрел, а, кроме того, перед площадкой цирка никого не было, и никто не знает, как сложна была ситуация; видимо, только крайние обстоятельства вынудили Петрова пойти на такую меру, а он - как дрессировщик - не должен был преувеличивать опасность. Как бы там ни было, статью эту быстро прихлопнули, и она так же, как и её отголоски, не появилась больше ни в одном периодическом издании. То ли те, кто ведает этими делами, решили, что достаточно будет одной статьи, и спустили вниз свое "хватит", даже слегка "пожурив" перестаравшегося, или, наоборот, запрятавшего язвительность в красивую обертку, журналиста, то ли статья увидела свет лишь потому, что контроль на секунду ускользнул из их пальцев, но никто больше не позволил никаких новых статей: чтобы ничтожный артист своим поступком в провинции посмел вырваться из рук кредиторов и прекратить окупать свое вознесение на цирковой международный Олимп. 

И, конечно же, ни журналистам, ни руководящим работникам, ни, тем более, знакомым Петрова не могло быть известно, что при расследовании ни следов борьбы, ни доказательств нападения животных на мальчика не было обнаружено, а объяснения Петрова, данные им в кабинете московского следователя, были спутаны и противоречивы. Хищники не тронули тела мальчика, а на Петрова бросились с резким воем. Кроме того, могло показаться нелогичным, что Петров сразу же захватил ружьё, а в ходе следствия было установлено, что он действительно выходил из вагончика два раза. В таком случае, выглядела не совсем ясной и не совсем оправданной мотивировка выстрела. Как бы то ни было, следствие по этому делу было закрыто, а данные его или были уничтожены, или осели - пока - в каком-нибудь дальнем и надёжном месте, откуда исключено просачивание информации, запертые на семь замков где-нибудь в особом секретном сейфе. И, так же, как и много лет назад, когда на арене цирка зажигаются разноцветные огоньки,а затем решётки и "тумбочки" на манеже освещаются ровным и белым светом, перед занавесью, там, где кончается ковер и белые, с малиновой каймой, ковровые дорожки, появляется конферансье в черном фраке и белой манишке, с белыми перчатками на выхоленных руках, и особенно торжественным и звучным, подобострастно-настойчивым голосом объявляет: "Выступает всемирно известный обладатель многих отечественных и международных премий, участвовавший в нескольких кино- и телефильмах, неоднократный победитель многих опросов и конкурсов, прославленный дрессировщик со своими прославленными питомцами – ВЫСТУПАЕТ ВЛАДИМИР ПЕТРОВ!"

1977 год, БОБРУЙСК