БИБЛИОТЕКА СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

сто первый километр
русской литературы



Главная > Проза

Илья Чирков


Нечеловеческая музыка

Я вспоминаю уроки музыки в школе. Это был, кажется, первый класс, может второй… Ученики называли их «пением», наверное, потому, что целью данного предмета являлось исполнение неких произведений хором. Уроки «пения» запомнились лучше, чем другие предметы начальной школы. Я даже и не смог бы сейчас назвать, какие были другие предметы. Математика? Но нет, в первых классах не могло быть математики, «арифметика» какая-нибудь, «счёт»… Рисование, кажется, было… Помню реки и моря разноцветной воды, брызги гуаши, попытки сохранить лист ватмана от полного растворения в воде… У меня не получалось рисовать, не смотря на отчаянные попытки, даже придумать, что рисовать, оказывалось не возможно. Хотя, помню, все мои тетради были сплошь изрисованы самолётами, космическими кораблями, но, наверное, не в первых классах, позже…

Большинство ранних воспоминаний абстрактны: их трудно ухватить, близко к себе они не подпускают. А вот музыку и всё, что с ней связано, помню хорошо, будто сейчас нахожусь в тёплом, с головы до ног выкрашенном масляной краской классе. Учительница ставит для нас грампластинки. Мы сидим за партами, кто-то закрывает глаза и склоняет голову, маскируя такой манерой слушать свою скуку и дрёму, кто-то разглядывает узоры, нарисованные морозом на окне, пытаясь сосредоточиться, вслушиваясь в звуки «Патетической» сонаты Бетховена. Что могла учительница поведать нам, детям, о музыке Бетховена? Не важно, детям или взрослым, это в принципе большой вопрос: возможно ли, и как, отразить в речи то огромное, сильное великое, что слышится нам в музыке?.. Учительница рассказывала про Ленина, который называл «Патетическую» сонату Бетховена «нечеловеческая музыка». Мне тогда запало в душу это выражение «Нечеловеческая музыка»… По сей день мне нравится примерять его к тем или иным произведениям, пытаясь понять, в чём же должна состоять эта «нечеловечность?

Но возвращаюсь на первые уроки музыки. Мне кажется, всем детям на подобных уроках учителя ставят одно и тоже: знаменитые сонаты Бетховена и первую часть из сороковой симфонии Моцарта. Думаю, любой при упоминании сороковой симфонии мгновенно напоёт вам первые четыре такта, эти два «вопроса» и два «ответа», которые так просты и в которых так много всего… Вернувшись однажды домой после школы, я нашёл в стопке грампластинок точно такую же, как нам ставила учительница. Стал слушать. В начале обнаружилось, что в сороковой симфонии есть и другие части, кроме первой, потом… Что потом? Я стал слушать эту музыку без конца, каждый день по нескольку раз. Я выучил сороковую симфонию наизусть так, что мог «промычать» её с начала до конца. И, кажется, я мог бы сейчас вспомнить и сформулировать одно главное ощущение, которое зародилось на уроке в школе, окрепло и развилось дома, во время всё новых и новых прослушиваний музыки Моцарта…

О чём идёт речь? А она действительно идёт сама, помимо нашей воли и часто совершенно не в том направлении, в какое направлены наши мысли. Тем более, что произвольно и объективно рассуждать и вести речь о музыке практически невозможно: она не формулируема в словах. Это правда одно ощущение… Мне кто-то говорил, цитировал однажды высказывание Моцарта, что он видит своё произведение сосредоточенным в одной точке, то есть не развивающимся во времени, а схваченным единым взглядом… Что-то такое я почувствовал тогда… Это похоже на замирание всех твоих внутренних процессов: ты немеешь, мысли останавливаются, и ты ощущаешь некое раскрывшееся пространство впереди себя, пространство и удалённый светящийся объект в этом пространстве. Объект этот может иногда затоплять твоё воображение вспышкой света, и ты видишь в этом свете некий образ или слово… и в груди щемит, и всё тело становится размером с точку… Это трудно описать, но зато очень легко назвать общее ощущение, охватывающее тебя: восторг, нежность, проникновенность…

Проникновенность очень интересное слово. Оно богато скрытыми смыслами, как всякое исконно русское слово. Проникать в него можно бесконечно, потому что речь в нём идёт о многовековой истории… истории слова, равной истории народа. Проникновенность это некое качество, которое лежит в основе проникновения. Открываю словарь Даля. Ник – это затылок и вообще обратная сторона, изнанка, ничка. Это что-то личное и ничьё одновременно, всё время поворачивающееся обратной стороной, выворачивающееся. Потому это – прозрачность, проницаемость, скважность. Изникнуть значит исчезнуть, но только так и возможно возникнуть, стать, как в Евангелии, обрести себя, потеряв. Здесь присутствует окончательность: исполниться, принять в себя что-либо сполна, проникшись этим. Дальше никнуть значит опустить голову, поникнуть, но ведь только так и можно проникнуть, вникнуть во что-то: поникнув, смиренно. По подземному ходу можно проползти ничком, так же по узкому пути, сквозь игольное ушко, иначе тайны не открываются. Только с изнанки, с обратной стороны можно проникнуть в запертый дом. Поникнув вместе, приникнув друг к другу можно сблизиться с человеком, соприкоснуться изнанками.
Мне кажется, я впервые возник тогда, проникшись музыкой Моцарта в детстве. Что-то вошло в меня, проникло, именно не с парадного входа, а с чёрного, с обратной стороны, откуда никогда ничего не ждёшь. Какая странная особенность! Наверно об этом Христос говорил в одной из притч, когда сравнивал наступление Царствия божьего с нападением грабителя, «как тать в ночи»…


ЛУНА

«Промычав» себе под нос симфонию Моцарта в течение наверное года, я незаметно для себя стал «знаменитым певцом»: начал петь в школьном хоре, потом постепенно стал солистом этого хора, вплоть до того, что меня пригласили потом в главный хор города, где я жил, в хор местного телевидения и радио. Параллельно развивалась и моя «сольная карьера». Был такой специальный, слезоточивый номер во всех наших школьных концертах. Ближе к концу, после всех громогласных, патриотических хоров, всевозможных танцевальных и драматических номеров, был мой выход. Учительница музыки садилась за рояль, и мы исполняли какие-то песенки. Хоть убей, не помню, ни что это были за песенки, ни слов, ни музыки. Помню только медленный темп, лирические интонации, которые повергали всех мам в шок умиления, и какие-то слова про «капающий дождик», исторгавшие слёзы публики.

Яснее запомнился другой момент. Это было, кажется, немного позже, класс четвёртый, наверное. Наша классная руководительница задумала провести поэтический вечер с чаепитием. Раньше я всячески избегал читать стихи вслух. Во-первых, мне трудно было выучивать наизусть, во-вторых, я сильно волновался во время чтения и забывал текст; к тому же вполне отдавал себе отчёт во всей формальности задачи прочесть стихи в классе у доски и выполнял её формально. Но в этот раз вечер был неформальный, стихи читались добровольно, и я вызвался. Вызвавшись, стал вспоминать, что же знаю наизусть. Выяснилось, что ничего, кроме одного стихотворения Пушкина, которое когда-то специально учил для урока. Называется «Зимняя дорога».

Сквозь волнистые туманы пробирается луна
На печальные поляны льёт печальный свет она

Когда я вышел и начал читать, эти две первые строчки неожиданно погрузили меня в некое медитативное состояние, которое передалось и слушателям. Воцарилась тишина и сосредоточенность. В разные периоды жизни я пытался анализировать, есть ли что-то особенное в этих строчках, чем замечателен был тот вечер, что это за состояние углублённости в себя, которое оказалось одновременно углублённостью в слушателей, общей для всех атмосферой углублённой проникновенности? Конечно, одно только выражение «печальный свет» уже определяет и достаточно объясняет эту медитативность и проникновенность… Поникнув, в печали, ты проникаешься светом, который освещает проникновение… Но дело здесь не только в смысле текста. Дело в музыке стиха: не столько в рифме, сколько в звучании слов, сквозных звучностях и сквозных перетеканиях звука в смысл и обратно…
Звук «з» в слове сквозь очень важен, обычно же произносят «сквось», но при этом теряется звучность проникновения, сама принкновенность. В слове волнистые наоборот очень важно «с», это подчёркнуто «н», «и» и «т» после «с»: мягкость и нежность волнистости дают радость проникновению. «Т» в туманах продолжает «т» волнистости. Туманы интересны тем, что они не могут сильно перегородить дорогу, чтобы сквозь них нужно было «пробираться». Что такое «туманы»? Туман происходит от слова «тьма», это смутность, омрачённость. Сквозь тьму и омрачённость свету приходится пробираться: «п», «р», «б» своей силой и прочностью противостоят сплошным гласным туманной тьмы. Но вот мы видим «луну». Гласными созвучиями она оказывается связанной с туманами. Почему? В словаре Даля написано, что «на луне Каин убивает Авеля; брат закалывает брата вилами. Корень лун заключает в себе четыре понятия: округлость, впалость, блудный свет и звук, гул». Звук производит луночка, ямка, влуминка, впадина. Неужели свет блудный?! И божественные звуки, манящие нас, проистекают из женской лунки?!
В другом стихотворении – «В начале жизни школу помню я» 1830 года – Пушкин выражается прямо (начало пропускаю):

И часто я украдкой убегал
В великолепный мрак чужого сада,
Под свод искусственных порфирных скал.

Там нежила меня теней прохлада,
Я предавал мечтам свой юный ум,
И праздно мыслить было мне отрада

Любил я светлых вод и листьев шум,
И белые в тени дерев кумиры,
И в ликах их печать недвижных дум.

Все - мраморные циркули и лиры,
Мечи и свитки в мраморных руках,
На главах лавры, на плечах порфиры —

Все наводило сладкий некий страх
Мне на сердце; и слезы вдохновенья,
При виде их рождались на глазах.

Другие два чудесные творенья
Влекли меня волшебною красой:
То были двух бесов изображенья.

Один (Дельфийский идол) лик младой —
Был гневен, полон гордости ужасной
И весь дышал он силой неземной.

Другой женообразный, сладострастный,
Сомнительный и лживый идеал —
Волшебный демон — лживый, но
прекрасный

Пред ними сам себя я забывал:
В груди моей младое сердце билось —
холод
Бежал по мне и кудри подымал.

Безвестных наслаждений темный голод
Меня терзал, уныние и лень
Меня сковали — тщетно был я молод

Средь отроков я молча целый день
Бродил угрюмый — все кумиры сада
На душу мне свою бросали тень

Если бы я читал это стихотворение в отрочестве! Но советским школьникам таких стихов не преподавали. Представляю себе попытку учительницы объяснить смысл подобного стихотворения Пушкина… смешно! Но как ни пытаются избавить детей от ужасной и манящей загадочности жизни, она прорывается, вторгается в сознание ребёнка, становящегося подростком. Так, что уже во второй строке «Зимней дороги» становится не понятно, кто такая ОНА, которая льёт «печальный свет» на «печальные поляны»… Всё это, действительно, очень печально…

ЗИМНЯЯ ДОРОГА

Я сам пошёл записываться в музыкальную школу, никакие родители меня не водили, они даже не знали, что я решил записаться. Когда я пришёл, меня в начале даже не поняли. Во-первых, я пришёл один и ничего не знал про музыкальную школу. Во-вторых, я был немного старше других детей, которых мамы почти насильно тащили сюда, так что идти в первый класс мне было уже поздновато. Тем не менее, меня прослушали. Дяденька убедился в наличии музыкального слуха, а тётенька долго тянула в разные стороны мои пальцы, так как я изъявил желание играть на пианино. Тут-то, вероятно, и возникли проблемы, так как я не нашёл потом своей фамилии в списке принятых в школу. Обидевшись, я не стал ничего выяснять, тем более, что моё желание учиться музыке было весьма смутным. Родители недавно рассказали, что за мной приходили из музыкальной школы домой, но я отказался учиться… не помню… однако это странный рассказ из уст родителей, функция которых – помочь ребёнку преодолеть нерешительность. Помню только, что «уныние и лень» «сковали» меня уже тогда, и это, видимо, сыграло решающую роль. Когда у меня стал ломаться голос, пение само собой сошло на нет. Музыка стихла в моей жизни… исчезла на много лет… много тёмных, пустых, холодных лет безвременья…


Из всех сказок, которые я когда-либо слышал, одна неизменно производила на меня самое сильное впечатление, это «Снежная королева» Андерсена. Дело в том, что в детстве я жил на севере и поэтому очень хорошо могу себе представить «чертоги Снежной королевы». У северных народов распространена резьба по кости. Произведения северных резчиков, мне кажется, лучше всего являют северное бытие. Так как кость обладает только длиной и совсем маленькой высотой, изображаемое вынуждено пригибаться к земле, с трудом продвигаясь вперёд… а если оно распрямляется, останавливаясь и противостоя чему-то, то противостоящим оказываются бесконечные просторы, которые нужно преодолевать, скользя по замёрзшей, хрупкой поверхности, на чём-то лёгком, влекомом собаками, способном при необходимости стать лодкой и переплыть разлом льда… Белый лёд между чернотой воды и чернотой ветряного неба… движущийся человек, не имеющий возможности остановиться… рыба на льду, твёрдая, замёрзшая: так режут по кости…
В начале – тьма… В самом начале, после всего малозначительного, самым значимым оказывается тьма, пустота и холод, и ветер… Продвижение вперёд по ледяной пустыне, против ветра: такой может быть Родина человека… Северная сказка такова: тьма полярной ночи, скудная природа тундры, стелящаяся по земле, ветер, становящийся сверхчеловеческим на беспредельных просторах, и человек, которому приходится совершать многодневные переходы по Дантовскому аду, по звенящей, изломанной поверхности ледяного озера девятого круга… ночуя под снегом, добывая себе возможность быть дальше… Снег, оказывается, может быть тёплым, Андерсен, кажется, этого не знал, когда писал, что Кай не мог согреться под снежной шубой Снежной королевы: если закопаться под снег, то через некоторое время становится тепло, и дышать возможно сквозь снег, потому что на севере постоянные морозы без оттепелей, и снег остаётся рыхлым. Нельзя вообразить ничего проникновенней этого сна под снегом: тьма бесконечной полярной ночи встречает волшебными миражами северного сияния, которое, в отличие от миражей пустыни и простых человеческих снов, ничего не отражает… оно сияет собственным волшебством и являет нечеловеческую запредельность севера…


Оно переливается всеми цветами радуги – северное сияние – переливается и звучит музыкой севера: сани Снежной королевы скользят по просторам свободы и одиночества, ты укутан в меха, сохраняющие в тебе остатки тепла… ледяной мир… проникновенность невообразимого сияния севера… тонкие ледяные иглы звёзд в сырых глазах на сквозном ветре Арктики… Мне вспомнился финал 15-ой, последней, симфонии Шостаковича, он звучит именно так: зимняя дорога, тихое, но стремительное скольжение – полёт, тема дороги, уводящей за пределы этого мира… Тихое, нежное умирание, переход в запредельный мир звуков, мир музыки… Если Моцарт стал для меня началом всего, и музыки, и самосознания, то Шостакович через много лет явил мне конец, и музыки… и жизни… Снежная королева… мне, кажется, суждено любить её всю жизнь… а значит жизнь уже закончилась, меня больше нет, я на том свете…


Что же такое эта заколдованность или очарованность чем-то, что уже не пропускает сквозь себя, или не отпускает, заставляя всё время возвращаться назад? Говорят, человека может не пускать сильная планета, становясь хозяйкой его судьбы… Ты можешь жить очень спокойно, заниматься своими делами, совершенно не вспоминая о собственной заколдованности… Но иной раз, стоит лишь поднять голову и взглянуть в глаза Королевы – ты пронзён и разбит, проникновенность стала пронзительностью, сквозной раной кричащей в пустоту… Прояснив глаза, ты встречаешься с глазами врага, полонившего, очаровавшего тебя… Ты обнажен и совершенно один посреди бескрайней ледяной пустыни…


Интересно: разве не всем людям дорога в рай пролегает через ад, как это описано у Данте? Может лучше не надо нам этого рая, может мы как-то и так проживём?.. Однако дорога, по которой мы все идём не сможет обогнуть ворот с надписью об оставлении надежды… Стоя на скале, можно наблюдать адский вихрь, несущий по «второму кругу» едва различимые души людей, «как журавлиный клин», «тех, кого земная плоть звала, кто предал разум власти вожделений»… Но как стать на скалу!?. Скала это «Пётр» что ли!?. Ведь не остановить же сметающий вихрь каким-нибудь благоразумием!.. Пушкин описал этот вихрь, эту «вьюгу необорную» в стихотворении «Бесы»: там бесы «ведьму замуж выдают» на глазах обезумевшего путника, мчащегося сквозь вьюгу в санях, запряженных тройкой… Страшная сказка становится былью, когда человек покидает скалу, на которой стоял… Разве став одним человеком, не хочется быть другим?.. Вот страшная сказка: можно изменить свою жизнь, покинуть известное и привычное – скалу – без надежды на возвращение, можно совершенно забыть всё прошедшее, уйти из себя, стать бесом … Можно…
Мечта, или влюблённость никогда не бывает одна, не бывает чем-то локальным, отдельным: за отдельностью мечты всегда скрывается целый сказочный мир… Мечта вообще сначала не имеет никакого имени: это мечта обо всём и ни о чём конкретно… Мечта – заветное, чего не касаются, заповедное, куда не входят, что запечатано, как завет… Завет, заключённый союз, обет, содержание которого не известно, исполняется который в некоем запредельном будущем… Это подобно молитве: «Да придет царствие твое», а что за царствие – никто не ответит… «Да святится имя твое», чьё и какое имя?.. «Отче наш, сущий на небесах» - с ним связана первая и последняя надежда, главная мечта человека: о возвращении отнятого рая, подкреплённая обетованием Завета… «Отца никто не знает, кроме сына»… Стать сыном значит пойти на исполнение мечты, и только это исполнение может впервые явить мечту, вывести её на свет с определённым именем… Можно тогда воскликнуть: «Вот она! Прояснивается! Всё кончено!»…


Incipit vita nova. Начинается новая жизнь. «И в размышлении о ней охватил меня сладкий сон, в котором явилось мне дивное видение: казалось мне, будто вижу я в своей комнате облако огненного цвета, за которым я различил облик некоего мужа, видом своим страшного тому, кто смотрит на него; сам же он словно бы пребывал в таком весели, что казалось это удивительным; и в речах своих он говорил многое, из чего лишь немногое я понял, а среди прочего понял я такие слова: «Ego dominus tuus» - «Я твой повелитель». На руках его словно бы спало нагое существо, лишь легко прикрытое, казалось, алой тканью; и, вглядевшись весьма пристально, я узнал Донну поклона, которая за день до того удостоила меня этого приветствия. А в одной из ладоней словно бы держал он некую вещь, которая вся пылала; и мне показалось, будто он сказал следующие слова: «Vide cor tuum» - «Взгляни на сердце своё». И после того как он постоял немного, словно бы разбудил он ту, что спала, и проявил такую силу доводов, что понудил её съесть тот предмет, который пылал в его руке, и она вкушала боязливо». Данте «Новая жизнь».


Известно, что К. С. Станиславский часто говорил актёрам: «Не верю», и это понятно: какие деяния нужно совершить, какие речи произнести, чтобы в тебя поверили, чтобы ты сам в себя поверил? – Не понятно!.. В одной своей книге Станиславский описывает миг первого актёрского «переживания» у ученика: молодой человек репетировал что-то из Шекспира и вдруг его охватила некая сила, понесла так, что он действительно забыл себя, не понимая, как он делает то, что делает, как будто это не он, а что-то через него действует… Подобные моменты, наверно, знакомы любому человеку, который открыл что-то в себе, какую-то способность, талант… Да и вообще, это чувство вдруг открывшейся лёгкости, свободы и, одновременно, такой вдохновенности, что будто не сам ты делаешь, а само это происходит, - это чувство сопровождает все главные достижения человеческой жизни… Так чувствует себя ребёнок, вдруг научившийся читать, после долгих безрезультатных попыток соединить буквы друг с другом, действительно несоединимые… Так чувствует научившийся ездить на велосипеде, после неудачных проб соединить в равновесное единство два нажатия на две разные педали двух разных ног… Или человек, решивший трудную задачу, например математическую, так, что становится понятно решение, действительно понятно, то есть совершенно ясно, возможно… Или – вдруг научившийся рисовать, понявший как несколько карандашных линий на бумаге каким-то очень простым чудом перестают быть линиями на бумаге, а становятся чем-то иным, Образом, вмещающим в себя бесконечность… Миг прорыва становится мирообразующим: точка предельной высоты и совершенства выстраивает всю человеческую жизнь вкруг себя и открывает сквозной смысл проникновенности …


Это великое счастье – видеть, понимать, уметь, обладать силой, властью… а, значит, и любить… и быть любимым… Но детям, также как и взрослым детям, всегда интересней в сказке и в жизни волшебство, заколдованность, тайна и очарование… тайна заклятья, превратившего мир для тебя в что-то совсем иное, а тебя самого – в животное, растение или предмет, вроде говорящего зеркала, не могущего ни выговорить, ни иным каким-нибудь способом реализовать свою человечность, свою свободу и волю… Может статься, что человек преодолеет зачарованность, сковывавшую его, преодолеет то, что непосредственно встречает только в сказках… И сказка наша окажется сказкой расколдовывания, восстания из ада… В это можно «верить», на этом можно строить здание своей судьбы, подчиняя маловажное главному… Так строится мир, так открывается свобода строить для себя и других…


Сказкой мир складывается как спасение от хаоса… Так ребёнку сказка служит опорой в море бесформенного бытия: иначе он не смог бы вынести провалы в пустоту и тьму… Провал в пустоту происходит, когда отходит мама куда-то вдаль к неведомому отцу; тьма разверзается ночью, и этой ночью может придти кто-то, кто во снах преследует и настигает… Провалы в пустоту и тьму угрожают не только ребёнку: взрослый, переживая обнажённость открытости и пронзительность бытия подходит к некой грани, где впереди только пустота и тьма, ответом на которые может быть только младенческий крик, призывающий мать… Мать, которая единственная в начале и в конце жизни была, есть и будет источником, носителем и завершителем сказки…

ПАСТОРАЛЬ

В наши дни каждый чуткий человек интуитивно старается переселиться за пределы города. И дело здесь не только в экологии, близости к природе и прочем, дело в городах, этих Вавилонах, на которые неминуемо падут кары Апокалипсиса… Ракеты, бомбы, террористы, эпидемии – уж точно начинают с городов… Вы никогда не наблюдали современное загородное строительство? Достаточно отъехать на пару десятков километров от Москвы, и Вы попадёте на сплошную, гигантскую стройплощадку. «Господи, что это строят?!», - воскликните Вы. И действительно, воздвигается нечто исполинское, нечеловеческое. Складывается ощущение, что люди готовятся либо к полётам в космос, либо к ядерной войне. Комплексы зданий, автономные системы жизнеобеспечения, огромные закрытые территории, подземные гаражи, бункеры… Люди явно готовятся к концу света… Так что, чуткие мои друзья, все за город!


Недавно мы с друзьями поехали на дачу, и, гуляя по природе, сочиняли фантастический сюжет. Какой-нибудь XXXI век. Раннее утро, восход солнца, пейзаж. Обнажённый человек спит прямо в траве, но это не пьяница и не сумасшедший. Он спокойно просыпается, ему не холодно, хотя всё поле погружено в туман. Он потягивается и переворачивается в траве, которая, кажется, поддерживает его и не даёт опуститься на землю. Человек садится, и тут же трава принимает форму кресла, кончики травинок начинают делать человеку точечный массаж. Мы видим, что у него на лбу сидит муравей. Между ними происходит мысленный диалог, после которого муравей спускается по лицу, по шее, по руке, с пальца переходит на травинку, по травинке спускается под землю. Через какое-то время из-под земли несколько муравьёв выносят спичечный коробок, который раскладывается и становится небольшим столиком с завтраком. Человек пьёт кофе, аромат которого смешивается с туманом, ест горячие рогалики со сливочным маслом. Вокруг красота: солнце, светящее сквозь туман, окружено радужным ореолом, в облаках туманов разноцветными переливами сияют солнечные лучи: никакого телевизора не надо.


Человек идёт по полю, туман обволакивает и поддерживает его, в ногах крутятся заяц и лисица, лаская ноги человека мехом своих хвостов и принимая мысленные задания на день. Человек поднимается по травяным ступеням на холм и оглядывает окрестности. Справа виднеется массив леса, полный волшебных грибов и ягод, ласковых зверей и уютных хай-тековских нор, мшистых ложбин и сонных лощин. Но не туда направлены помыслы человека. Слева виднеется озеро, не очень большое, но и совсем не маленькое. Человек упоительно скользит вниз по травяной горке, а туман подносит его к берегу озера. Озеро это не простое, а эротическое. В нём плавают специально выведенные русалки-проститутки, чудесное творение учёных-животных будущего. Они плещутся в умной воде, принимающей всевозможные формы. То вдруг посреди озера образуется океанская волна, и русалки занимаются серфингом, то вдруг воздвигается водяной дворец со струящимися стенами, струящимися коридорами и комнатами, струящейся мебелью и огромными струящимися сексодромами.


Человек выбирает себе для утреннего соития пять русалок разных народов. Первая, конечно, русская алёнушка-утопленница, русая коса, зелёные глаза, молочные груди и бледное влагалище. Вторая – китайская девушка-дракон с красными волосами, смуглыми сосцами и тонкими половыми губами. Третья – чёрная красавица-эбонит, каракулевые волосы, красные пухлые губы и сиреневое влагалище. Четвёртая – почти бесполый длинноволосый индеец, окончательно затраханый и утопленный американцами в XXV веке. Пятая – японская русалка-автор первого в истории литературы женского романа «Интимный дневник», взятая человеком специально для эротической беседы. Что уж делала-поделывала эта великолепная шестёрка – не описать, настолько всё это было надводно-подводно, струисто-волокнисто, короче страшно прекрасно. Так что не сильно обидно было нашему человеку сунуть ноготь-кредитку со штрих-кодами неразгадываемыми в щель-кассу половую хозяйки заведения.