БИБЛИОТЕКА СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

сто первый километр
русской литературы



Главная > проза > В.Дурненков

Вячеслав Дурненков


ЭНТЭВЭ

 

 

Твои дети будут смотреть в ящик…
Сирийское средневековое проклятие.

В штабе было накурено и тесно. Шесть офицеров пили вино из узких бутылок синего стекла, в углу кто-то, стоя на коленях, неистово молился. Кондратьев смотрел на свои дырявые, мокрые валенки, рядом угрюмо сопел сормовец. Странно, но Кондратьев не чувствовал классовой ненависти, офицеры казались ему фигурами из скучного буржуазного сна.
На пленных не обращали внимания уже два часа.
Пожилой офицер с припухшим лицом захлопал в ладоши:
- Господа, господа у меня есть в запасе отличная история, - хищно осмотрелся в поисках интереса припухший, - Уверяю вас, вы не слышали ничего подобного…
- Вашь блародь, с этими, что делать? - качнулся от стены казак, указав корявым пальцем на сормовца и Кондратьева.
Припухший досадливо поморщился - глупый казак испортил увертюру.
- Расстрелять нахер…
Казак обрадованно выпрямил затекшую спину. Кондратьев закрыл глаза и мысленно поблагодарил Бога и товарища Ленина, Бога за то, что дал непростую, интересную жизнь, Ленина за правильную и нескучную смерть. Сормовец прекратил сопеть, и устало сплюнул. Почувствовав тычок в спину, Кондратьев повернулся к выходу.
- Стой! - приказал припухший, - Господа, сейчас двух этих расстреляют…Я хочу сделать им прощальный подарок…Вместе с нами они выслушают мою историю. Вы согласны?
- Валяйте Серж, - равнодушно произнес толстый и красивый офицер.
Чувствовалось, что припухший всем надоел. Кондратьев разочарованно хрустнул онемевшей шеей и вспомнил вечерний Воронеж, типографию, медные и кислые на вкус литеры.
- Я буду своего Шехерезадой, - не унимался припухший, - глоток вина и я унесу вас в дивный, покрытый тайной мир.
- Только без пошлости, Серж, - толстый закурил папиросу, - умоляю…
Кондратьев вспомнил пролетарский литкружок, выступавших молодых поэтов, взволнованные неуклюжие стихи. Наполненные правильным пониманием жизни слова отскакивали от стен, вонзаясь в сочувствующие сердца слушателей.
- Известно, что жизнь это разводы на покрывале Майи, настоящий мистик срывает это покрывало…
- Ну вот… - насмешливо крякнул толстый.
Понять в чем суть жизни - невозможно, - припухший не обращая внимания на реплику толстого воодушевлено продолжал, - поэтому проповедь настоящего, это всегда исповедь прошлого…Прошлое видится мне костяным шаром, жизнь - покатой столешницей, люди - монпансье, запертыми в жестянке.
Весной тринадцатого года в составе экспедиционного корпуса я был отправлен в Валахию на подавление венгерского восстания. Карпаты встретили нас буйным цветением, прозрачным хрустальным воздухом. Кампания у нас подобралась веселая, днем мы прочесывали местность в поисках повстанцев, а вечером пьянствовали и играли в карты. Было мне тогда двадцать лет…
Кондратьев удивленно посмотрел на рассказчика. Да за годы революции и гражданской войны многие поистаскались и не выглядели на свой жизненный возраст, но припухший явно завирался.
Только полное отсутствие женщин омрачало наше существование. Среди нас особенно выделялся ротмистр Конашевич, весельчак, неутомимый собутыльник, мастер на всевозможные проказы. Каждый вечер он рассказывал о своих амурных похождениях, доводя нас до экстаза. Как-то раз, перебрав водки, я отполз от костра в кусты с целью опустошения желудка для новой порции. Внезапно рядом оказался Конашевич. Услужливо отгоняя веткой комаров, он дождался окончания процедуры и поведал следующее. Днем его и двух вестовых отправили на рекогносцировку местности севернее нашего лагеря, где он наблюдал в бинокль заброшенную мельницу, выбранную ориентиром для прицельной стрельбы. Конашевич успел заметить как возле мельницы, в пристройке мелькнуло что-то белое, похожее на женское платье. На мельнице кто-то жил. Ближайшее село находилось в пяти часах езды, жители этих мест пугливы и жить отдельно не могут. Следовательно, заключил ротмистр, это либо женщина, либо лазутчик.
Господа, прошу делать скидку на наше подогретое алкоголем состояние. Воспаленное воображение рисовало картины романтичных соитий, руины и женщина, что может быть загадочнее? А если лазутчик, то заработаем награды.
- Вы со мной? - хлопнул меня по плечу Конашевич. Надо ли говорить, что я тут же с легкостью согласился? Шатаясь, мы осторожно отвязали лошадей, часовых из-за отсутствия противника не было и через минуту мы мчались по долине. Минут через двадцать показалась мельница. Мы спешились. На всякий случай я оголил шашку, ротмистр последовал моему примеру. Стараясь ступать бесшумно, мы вошли внутрь мельницы. В ноздри ударил запах ветоши и плесени, под каблуками сочно хрустели осколки стекла, полная темнота окружала нас, я едва видел спину ротмистра ступающего впереди. Вскоре мы уперлись в каменную стену, Конашевич выругался и зажег спичку. Внутри никого не было. С тоской я подумал о веселье, бушевавшем сейчас в лагере, в сердцах я пнул ногой какую-то доску, прислоненную к стене. Доска вылетела наружу.
- Случается и барышня усирается, - философски заключил Конашевич, дуя на обоженные спичкой пальцы, - сегодня Серж, нам светит только самоублажение…
Мы вышли наружу, я взлетел в седло и натянул поводья. Оглянувшись на прощание, я вдруг увидел, что мой товарищ стоит на четвереньках, рассматривая что-то на земле. Я подъехал и увидел доску, которую отфутболил наружу.
- Серж, - ротмистр поднял голову, - езжайте без меня…
- Почему?
- Мне надо остаться, - как-то сдавленно прошептал Конашевич.
Я подъехал поближе, Конашевич схватил доску и прижал к груди, словно я мог увидеть что-то написанное на ней.
- Умоляю вас Серж, скачите отсюда, оставьте меня, во имя всего святого…
Конашевич выглядел подлинным безумцем, лунный свет заливал его лицо, вызывая в памяти гоголевских мертвецов. Мое недоумение сменилось яростью. Мало того, что этот фигляр оторвал меня от попойки, он еще смел издеваться надо мной! Я пришпорил лошадь и поскакал в сторону лагеря. Я проскакал три версты и вдруг моя лошадь остановилась. Нас догнал Чушок Конашевича, с диким ржанием он промчался мимо расседланный, со снятой уздечкой.
Я мгновенно повернул лошадь, и что есть духу помчался в сторону мельницы. Несомненно, с ротмистром что-то случилось, он мог чудить сколько угодно, но оказаться ночью без лошади, в незнакомом месте? На это был способен только сумасшедший. К тому же меня встревожило поведения Чушка, ни на шаг не отходящего от хозяина.
Влетев на площадку перед мельницей, я спрыгнул с коня и выхватил револьвер. Никого. На земле лежали седло и уздечка, не было видно никаких следов насилия или борьбы.
- Владимир! - крикнул я, что есть мочи, - Владимир! Отзовитесь!
Ответом была тишина. Первым моим побуждением было броситься внутрь мельницы и открыть пальбу, но я решил не действовать так напористо. Если кто-то удерживал Конашевича в плену, я мог нечаянно поранить его или убить. Положение мое с каждой минутой становилось все более отчаянным. Нелепо стоял я с оружием перед темным кубом мельницы, презирая себя за нерешительность.
Вдруг раздался какой-то странный звук. Через секунду звук повторился, на сей раз громче, похожий на звучание басовой струны, низкий и будоражащий. За ним последовала яркая вспышка.
Этот момент я вспоминаю с дрожью до сих пор. Меня ослепило, и я закричал от невыносимой головной боли, пальцы разжались, револьвер с глухим стуком упал на землю. Я был беззащитнее младенца. Сквозь пляшущие в глазах молнии, я увидел, что мельница наполнилась голубым светом, старое колесо с чудовищным скрипом стало вращаться, сначала медленно, затем быстрее и быстрее, пока не превратилось в единый серый диск. Все тряслось как в лихорадке. Из мельницы вырвался сноп зеленого огня, из которого ко мне вышел…Конашевич.
Выглядел он донельзя странно. Вместо мундира на нем был какой-то зеленый балахон с капюшоном, наподобие тех, что изображают на алхимических гравюрах. Голову ротмистра украшала шапочка похожая на жокейскую, но с более длинным козырьком. Я кинулся к нему.
- С вами все в порядке? - спросил его я, ощупывая на предмет ранений
- Спасибо, все хорошо, - Конашевич взял меня под локоть, - перестаньте, мне щекотно…
- Владимир, нам надо ехать в лагерь, скоро рассвет.
- Я остаюсь здесь, а что бы у вас не возникало вопросов, я кое-что покажу вам…
С этими словами он увлек меня за собой. Мы вошли внутрь мельницы. Посередине помещения в воздухе висела большая зеленая горошина. Вопреки всем законам природы горошина не падала. Поначалу я подумал, что вижу воздушный шар.
- Что это Владимир? - спросил я.
- Это ЭНТЭВЭ, - благоговейно произнес ротмистр, - сейчас вы все увидите…
В один момент горошина стала прозрачной. Внутри нее появилось мутное пятно, которое на моих глазах превратилось в живое человеческое лицо. На меня, не мигая, смотрел, усатый похожий на Витте господин в пенсне диковинного вида. Конашевич как подкошенный рухнул на колени и дернул меня за галифе, я послушно последовал его примеру.
- Сейчас он будет говорить, - предупредил меня ротмистр.
- Что он будет говорить? - довольно глупо спросил я.
- Откровения, разумеется, - шикнул на меня мой товарищ.
- Мир упадет в океан, - усатый печально улыбнулся, - да, да в океан…но бояться не надо, все рассчитано…Правда это увидят только жители Новой Зеландии… Как утверждают специа…
Лицо стало расплываться и превратилось снова в мутное пятно. Конашевич встал первым и отряхнул колени.
- Это последний правитель ЭНТЭВЭ, страны, которая перестанет существовать сегодня в полночь, смотрите Серж, этот мир исчезает…
- Почему?
- Злой чародей Пу ненавидит ЭНТЭВЭ, несколько раз он пытался погубить доброе волшебство этой страны…Войдя в сговор с другими колдунами он добился своего…Смотрите, этот мир исчезает…
Я посмотрел на горошину и увидел ЭНТЭВЭ. Огромные залы, уставленные ажурными конструкциями, были заполнены разноцветной толпой. Повсюду сновали тележки с причудливыми похожими на станковые пулеметы аппаратами. Со стен и потолков в изобилии свисали яркие фонари. Периодически какие-то люди, выполняющие, по всей видимости роль распорядителей подходили и протягивали сидящим в залах какие-то палочки, в которые те начинали говорить, а затем хлопать в ладоши.
С изумлением смотрел я на этот странный, живущий по недоступной мне логике мир.
Вскоре изображение ЭНТЭВЭ стало гаснуть, горошина мелко завибрировала.
- Прощайте Серж, мне пора, - Конашевич крепко обнял меня, поцеловал и оттолкнул от себя. Затем перекрестился и прыгнул в горошину. Зеленый шар с оглушительным треском лопнул, как мыльный пузырь.
Опустошенный увиденным, ехал я в лагерь. Уже светало, в Карпатах солнце появляется очень быстро, не то, что наши сиротские рассветы…
Я ничего не стал рассказывать полковому начальству, да и кто поверил бы мне? Я сам сомневался в реальности происшедшего, на всякий случай, решив месяц воздерживаться от гашиша и алкоголя.
Конашевича искали две недели, после чего родным в Петербург было отправлено письмо, где ротмистра называли "героем, павшим за отечество". Кампания закончилась, я вернулся в Москву, революция и последовавшие за ней события заставили потускнеть в памяти этот случай. Один из уцелевших однополчан, служащий нынче в деникинской разведке, рассказывал мне, что якобы в Стамбуле в иммигрантском диско-клубе танцует хаус спившийся офицер, лицом и манерами удивительно похожий на Конашевича.
В последнее время мне часто снится ротмистр, в зеленом балахоне он идет по заснеженной пустыне, на горизонте которой возвышается огромная башня, со шпилем похожим на шприц. Внезапно Конашевич останавливается, резко поворачивается и показывает мне кукиш…
Припухший замолчал, налил себе стакан вина, медленно выпил и закурил папиросу. В штабе повисла тишина, офицеры красноречиво переглянулись, толстый молча уткнулся в полевую карту. Припухший подошел к пленным. Кондратьев увидел страдающие, несчастные глаза человека, которому никто не верит. Припухший, покосился на спящего стоя казака, расстегнул кобуру пистолета и кивнул на дверь.
Кондратьев и сормовец вышли во двор. Воздух был тяжелый, влажный и неохотно лез в легкие. Кондратьев глубоко вздохнул и зажмурился.