БИБЛИОТЕКА СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

сто первый километр
русской литературы



Главная > Проза

Евгений Гришковец


Кое-что о змеях

текст опубликован:

майские чтения #7

Недавно… Действительно, недавно, я получил самое сильное впечатление, которое только получал в театре. Но это не было театральным впечатлением. Это было впечатление от жизни. Просто этот ее эпизод произошел в театре… Но сначала небольшое вступление.
 

Вступление


Я уверен, что у каждого есть такие места, которые посещать неприятно или, даже, мучительно. Потому что никак не уходит, не исчезает осадок какого-то переживания, связанного с таким местом. Для меня таким местом является город Берлин… Да и не только Берлин. Вот я как-то лет через восемь после окончания школы зашел в свою родную школу. Зашел за тем, чтобы пройтись по тихим школьным этажам, чтобы что-нибудь почувствовать. Что-нибудь из детства. Зашел, чтобы мне обрадовались учителя. А почувствовал я только то, что мне никогда не было в школе хорошо, а учителя мне не обрадовались, потому что там вообще мало радости… в школе. А с Берлином было вот что…
Я служил на флоте с 1985 по 1988 год. Служил на Тихом океане. Меня забрали после первого курса университета в 1985 году из одной страны, а вернулся я через три года в совершенно другую… С фильмом “Асса”, с Гребенщиковым в “Утренней почте”, и пр.

В конце 80-х мы много часов проводили в разговорах о том, что надо бы отваливать из этой страны. Почему-то казалось, что нас сильно ждут, и ждут в таких чудесных местах, как ЮАР, Новая Зеландия, Аргентина… В Европе тоже ждут, но не так. В 1990 рухнула Берлинская стена. И тут нам (двум моим приятелям, художникам и мне, на тот момент еще непонятно кому) пришла в головы идея – успеть уехать в ГДР до объединения Германии, а потом рвануть на Запад без виз. К моему удивлению нам удалось осуществить наш план. Мы болтали, болтали об этом, обсуждали этот план, а он взял и реализовался. Но то разочарование, которое ожидало меня ТАМ, я не мог представить себе даже в самом страшном сне.

Мы приехали в Берлин буквально за неделю до окончательного объединения Германии, и видели все. Все, все. И то, как разрисовывали и распродавали Берлинскую стену по кусочкам, и как радостные восточные немцы меняли свои марки с Марксами и Энгельсами на настоящие марки, видели, как торжествовала Германия, выиграв чемпионат мира по футболу 90-го года, и т.д. и т.п. Дальше Берлина я не поехал. Мне сразу стало ясно, что не надо ехать дальше, что там ждут не больше, чем здесь. Не знаю, по каким признакам, но мне это было очевидно.

Кончилось все тем, что я продавал пиво в Тиргартене, и показывал пантомимы на Курфюрстендам (не помню точно, как пишется). Ходил по этому городу пешком, потому что денег на метро или автобус не было. Ходил мимо галерей, театров, клубов, афиш, в этом городе чертова уйма афиш. Ходил мимо сидящих под зонтиками и пьющих разноцветные напитки людей. Мня не оставляло ощущение, что я ничем не могу там пользоваться, никуда не могу войти, что я как бы в скафандре, что даже дышать этим воздухом мне нельзя… А потом я накопил денег, выступая на улице, и вернулся домой. Домой. Сел в поезд на вокзале Лихтенберг и поехал.

С тех пор, т.е. вот уже десять лет, я не был в Берлине. Нет, я проезжал через него несколько раз, но даже не глядел по сторонам. Или всячески старался миновать этот город. Потому что… если бы вы только знали, как мне было там плохо. Невыносимо! И вот недавно я приехал в Берлин на театральный фестиваль и получил то самое Впечатление.
 
 

Из жизни змей
 

 
Прошлой осенью я был приглашен на фестиваль в Берлин, который проходил в одном из главных театров этого города, да и, пожалуй, Германии. Мы смотрели много спектаклей по современным английским и немецким пьесам. Во всех пьесах все было очень грустно и очень антибуржуазно, но при этом весьма конкретно. В смысле, если совокуплялись, так уж совокуплялись, или если блевали, так уж блевали… Мол, за всеми этими пресловутыми чистенькими фасадами и под всеми черепичными крышами на самом деле грязь и ужас. Например, в одной из пьес на вид абсолютно добропорядочные герои заказывают пиццу по телефону, а потом зверски убивают разносчика. И тот спектакль, который произвел на меня, да и не только на меня, то самое впечатление, ничего особенного не предвещал. Он назвался “Паразитн”, ну, в смысле, паразиты.

Спектакль начался совершенно нормально. Единственно, кроме артистов, декорации и реквизита, на сцене стоял еще террариум с настоящим живым, довольно большим питоном. Как был прав классик, когда говорил про ружье! Как же выстрелит этот питон! Но я немножко забегаю вперед. Так вот… Спектакль шел…

Нормальная с виду семья живет себе в своем доме. Беременная жена, муж, домашнее животное в террариуме. Я совсем не понимаю по-немецки, но было понятно, что проблема в том, что жена недовольна тем, как мало муж уделяет ей внимания, а занимается только змеей. В конце концов, она начинает биться головой о стены и об пол. Буквально. Разбивает лоб в весьма натурально сделанную кровь, и падает без чувств. Муж спокойно перешагивает через нее, подходит к своему питомцу, достает его из террариума, и начинает ходить с ним по сцене, и говорить какой-то важный монолог. И в это время… змея начинает писать… Писать! (Ударение на первый слог).

Увидели это все. Но в первое мгновение не поняли, и не поверили в то, что видят. По залу прошла какая-то волна. Да-да! Из змеи потекло. Сначала слегка, а потом сильнее. И вы знаете, текло довольно долго и много. Как из взрослого кота, или среднего размера пса. Текло долго. Так что все успели разглядеть, откуда течет, и что это не трюк. А еще успели произойти следующие события, сообщившие зрителю, что все это не задумано и не отрепетировано.

Практически первые же капли упали на несчастную актрису. Она сначала не отреагировала, потому что играла беременную женщину с разбитой в кровь головой и в бессознательном состоянии. Но потом она заволновалась, и через несколько секунд, украдкой, приоткрыла один глаз. Когда она увидела и поняла, что это на нее льется, оба ее глаза широко открылись, и даже через грим стало видно, как она побледнела. Я ни разу не видел столь явного и столь стремительного изменения цвета лица из живого, розового и нормального на бедно-зеленый. И актриса, а вместе с ней ее беременная героиня, стали медленно отползать. И хорошо сделали, потому что… змея начала какать.

Тут и актер обнаружил неладное. Он заметил перемещение партнерши и стал выяснять причины. И когда он их выяснил, руки его резко выпрямились, и он почти выронил сосредоточенного на своем деле питона. Голос актера дрогнул, и он, явно скомкав монолог, почти бросил своего любимца в террариум.
Со мной случилась истерика. Но истерика, которую нельзя было обнародовать. Мне пришлось втянуть и закусить щеки, стараясь не взорваться. Потому что зрительный зал сохранял спокойствие и тишину. А мои стоны, похрюкивания, всхлипывания и конвульсии вызывали только гневные взгляды и оборачивания. Я же весь вспотел и чуть не потерял сознание. Приступы не вырвавшегося смеха так и накрывали меня до самого конца спектакля, особенно когда актеры, как бы случайно, обходили по причудливым траекториям лужу и другие следы, оставленные змеей.

Это как во время какого-нибудь ужасно ответственного урока, ты пытаешься не расхохотаться, а твой приятель показывает какую-нибудь, даже не очень смешную, рожу, которой в обычной ситуации ты бы, даже, не улыбнулся, а тут ты весь заходишься от смеха… Так тебя и выгоняют, с позором.
Тут пахло тем же самым. Плюс ко всему за день до этого я сам играл в этом театре свой спектакль, и большая часть зала меня знала. Было неудобно. Кошмар. Однако, меня сильно удивляло… неужели остальным-то не смешно, или это в Берлине обычное дело.

Нет! Выяснилось, что необычное. Но выяснилось это только тогда, когда публика выходила из зала и становилась в очередь в гардероб. Все только и говорили: “Шлянге! Шлянге!” - мол, змея, змея. Мол, змея-то дала! (Я когда-то запомнил слово “шлянге”, потому что, видимо, от него у нас слово “шланг”).
Я тоже понял одну удивительную вещь. Я много раз бывал в цирке. И неоднократно видел там такой номер: сильный мужчина, натертый маслом, в чалме и штанах, выносит огромного сонного удава, обматывается им, а потом якобы с трудом разматывает его обратно. Я часто бывал в детстве в зоопарке, и сейчас со своей дочерью хожу в зоопарк регулярно. Но я никогда такого не видел, не знал, и даже не задумывался о том, как змеи это делают. И делают ли они это вообще. А увидел ЭТО в театре. Что еще раз доказывает, что театр круче всего. (Надо сказать, что до конца фестиваля все только об этом и говорили, а те, кто не пошли смотреть “Паразитн”, страшно переживали).
 

Окончание
 

 
Во время этого фестиваля меня поселили в отличную гостиницу. Прямо на той самой улице Курфюрстендам. Я заходил в галереи, какие-то клубы, чего-то выпивал. Я попал в театр, и играл там, и сам я был на афишах…
Получив гонорар за спектакль, я пошел на то место, где сам десять лет назад выступал на улице. На “моем” стоял мужик из Белоруссии, играл на гармошке и какой-то дудке одновременно. Было вообще довольно много уличных артистов, а среди них попадались даже старые знакомые. “Живой памятник” был, например, тот же самый, что и десять лет назад. Я раздал половину полученных денег, и пошел обратно в гостиницу. Было прохладно… Возле магазина “Ла коста” (у них фирменный знак – крокодильчик, ну, вы знаете) на улице пританцовывал от холода большой крокодил. В смысле, человек в костюме крокодила. Он раздавал детям шарики. Я подошел и безо всяких сомнений сказал: “Привет!”. Из крокодила донеслось: “Здорово!”. Я спросил: “Как дела?”. Ответ был неожиданный: “Хорошо, мля, что уже не заяц”. Я пожал плечами, потому что ему было явно виднее. И кто знает, каково ему было, когда он был зайцем. И только одному Богу известно, что он тогда рекламировал и где. Я спросил: “Денег дать?”. Он в свою очередь спросил: “А сколько?”. Я пожал плечами: “Ну, двадцать марок”. Он протянул руку в мохнатой зеленой рукавице, но тут же махнул ею и сказал: “В пасть суй”. Я сунул двадцатку в пасть и ушел.

За те фестивальные дни я познакомился с такими чудесными людьми и был в таких странных, хороших, и плохих местах, снова прошел, но совсем не узнал изменившиеся улицы, по которым я так уставал ходить десять лет назад. И, в конце концов, я решился и пошел на вокзал Лихтенберг, с которого когда-то в полном отчаянии уезжал домой. А старого вокзала на месте не оказалось. Его полностью переделали, ничего не узнать.

Господи, как я теперь люблю этот город. Нет, не тот, который… А этот.