СЕРГЕЙ САКАНСКИЙ : РАССКАЗЫ   

библиотека современных текстов "Сто первый километр русской литературы"     

 

 



MI LUCHA

 

Другу моей молодости,
Саше Иванову-Сухаревскому
с любовью

 

Тридцатого апреля 1945 года Адольф Гитлер навсегда исчез из видимого слоя реальности. Его прежняя, в Германии и во всем мире хорошо известная жизнь была закончена. Новая ипостась, в которую перешел этот человек, столь же отличалась от предыдущей, как только небесное блаженство может отличаться от жалкого земного бытия.

Здесь будет рассказано о таинственных путях этого перехода, основанных на мистической сущности и магии фашизма, его пагубном утопическом очаровании, захватившем миллионы человеческих душ, миллионы несчастных мозгов на обширной территории одного из полушарий планеты. Долгий и парадоксальный путь Гитлера в мае 1945 года, в те самые дни, когда многие считали его погибшим, теперь представляется удивительной, почти детективной историей.

Пусть сам латиноамериканский период Гитлера все еще малоизучен, о его жизни в Мексике ходят легенды, над его наследием ломают копья специалисты, но сам путь его из одного полушария в другое, этот глубоко засекреченный, тайный вояж можно проследить буквально по дням.


30 АПРЕЛЯ 1945 ГОДА

В последний день своей берлинской жизни Гитлер проснулся как обычно — в 5.30 утра. Он буквально выпал из сна, обнаружив себя на коврике у кровати, что было его давней и тайной, неподдающейся никакому лечению болезнью.

Ему снились кривые улочки и черепичные крыши Линца, города, где прошло его детство, именно крыши, по которым он бродил, высматривая неожиданные городские пейзажи и смутно мечтая стать архитектором или — в худшем случае — художником…

Гитлер подошел к окну, закурил сигару. Эта контрабандная кубинская сигара была, скорее, ритуалом, чем удовольствием. Она включала полупроснувшегося человека, своей едкой сытностью напоминая о том, что в мире идет война. Trava guarda cigarra! — любил говорить лидер мексиканских фашистов, единственный человек на планете, которого Гитлер по-настоящему ненавидел.

Город в предрассветных сумерках выглядел причудливым, серым и злым. Казалось, что он лежит в руинах, а сизый утренний туман стелется, словно дым пожарища.

Гитлер писал обычно сразу после утренней сигары, пока сновидения еще не рассеялись. С истинно немецкой пунктуальностью он каждое утро выкуривал половину сигары у окна, осторожно стряхивая пепел в корешки своей любимой Micelia Cirus, затем гасил сигару о край горшочка, опускал в карман пижамы и поднимался в мастерскую.

В тот день ему предстояло закончить Апокалипсис, картину, которая была анонсирована Дрезденской национальной галереей три месяца назад. Критики, друзья и враги, уже заострили перья. Фотографии знаменитого художника у холста, полученные paparazzi через окошко, засветились в нескольких газетах. Пачка пригласительных билетов на открытие выставки, перевязанная голубой лентой, лежала на крышке бюро.

Холст размером семь на три, низко установленный на четырех массивных опорах, закрытый белыми занавесями, напоминал какую-то запретную стену, и маленький человек в полосатой пижаме, остановившийся перед ней в нерешительности, смахивал на сумасшедшего, задумавшего побег. Именно такая фотография и была предъявлена мировой общественности, с подзаголовком — Гитлер собирается бежать!

Другая фотография являла Гитлера, но уже перед открытым холстом. Картина, состоявшая из множества кубов и ромбов, пересекающихся линий, также была похожа на некую стену, но только расписанную жизнерадостным граффити. Подзаголовок гласил: Гитлер портит берлинскую стену скабрезными рисунками!

Впрочем, в газетах, симпатизирующих художнику, надписи были другими, соответственно:

Адольф Гитлер: за стеной страна неведомых отражений…

Адольф Гитлер: художник готов шагнуть через стену…

Как бы то ни было, но образ стены присутствовал во всех публикациях, и не потому только, что картина была узкая и длинная. Общее отношение к художнику, которое культивировалось в критике примерно с июня прошлого года, было таково: все знали, что в жизни и творчестве пожилого гения наступил кризис, который мог означать либо окончательное падение в безвестность, либо новый небывалый взлет.

Гитлер подошел к небольшому пульту в восточной части мастерской и дернул за рычаг. Тихо, вкрадчиво заурчал механизм, и занавеси с шорохом разъехались, обнажив картину. Солнце еще не взошло, но для того, что собирался сделать художник, не надо было дневного света.

Гитлер нажал на красную кнопку и картина медленно поднялась — так, что нижний ее край оказался на уровне глаз. Гитлер выдавил на палитру тонкий червячок газовой сажи, капнул скипидара, взял колонковую кисть третьего номера и вывел в нижнем правом углу:

Adolf Hitler
Mi Lucha
30.04.45

Мысль изменить название картины возникла внезапно. Падающие башни, горящие лестницы, изломанные небоскребы — типичный американский город, в котором можно было узнать Хьюстон и Даллас, лежащие теперь в руинах, Лос-Анджелес, Чикаго и Вашингтон, где проходила линия фронта, — все это символизировало Апокалипсис Иоанна, но также и несло отпечаток личности того, кто сам стал символом тяжелого, тупого, всепожирающего кошмара.

Его жизнь. Его борьба.

Рука со свечой, выброшенная из-за портьеры, которая обращается в Бруклинский мост, пока еще живой… Свалка ковбойских шляп, гонимая мусорным ветром… Мертвые лица и лопнувшие тескикулы истерзанных негров… Черные тараканы на клавиатуре рояля…

Все это и было именно Mi Lucha, или — в переводе на немецкий — Моя Борьба — заглавие книги мексиканского диктатора и одновременно — весь его извращенный мир, его препарированное сознание, выплеснутое на холст несколькими килограммами кобальта и краплака, охры и киновари, церулеума и белил.

Три месяца изнурительного труда. Гирлянды нейронов, навсегда уснувших в мозгу. Падение в безвестность или новый небывалый взлет… Гитлер бросил кисть в глиняный тигель с растворителем и зарыдал в голос.

Моя жизнь. Моя борьба.

Он ощутил себя огромным, как тюльпанное дерево или статуя Свободы. Во всем мире не было художника, равного ему. Он стоял, словно желтый тополь среди столетних дубов, ветром продутый, солнцем просвеченный насквозь, и где-то в глубине листвы скрывался его бедный, больной, весь выбеленный временем череп.

И солнце взошло над городскими крышами в этот миг, и ветер подул в мастерской…

Или не ветер — просто сквозняк из неожиданно распахнувшейся двери…

Гитлер оглянулся. Скрипнула и хлопнула дверь. Какой-то человек быстро вошел в мастерскую и двинулся к нему. Другая фигура метнулась вдоль стены, блокируя черный ход.

— Это не папараци! — успел подумать Гитлер, когда сильные руки схватили его, тщедушного и маленького, и в лицо ударила струя холодной, обжигающей жидкости из пульверизатора, и он обрел себя стоящим посередине странной и смутной, видимой и невидимой, черной и белой черемуховой рощи в цвету.


БЕРЛИН-ПАРИЖ

Гитлер очнулся в гробу. Это был какой-то маленький, тесный гроб с нетвердыми стенками: они прогибались, когда Гитлер пытался шевелиться. Он был в три погибели согнут — колени упирались в одну стенку, затылок и шея — в противоположную, спина и крестец, темечко, стиснутые предплечья — все эти части его тела уткнулись в какие-то упругие, как будто кожаные стены. Тело было спеленато, словно мумия, рот забит кляпом.

Гитлеру было странно, что он еще дышит. Более того: в лицо ему дула тонкая и вялая струя свежего воздуха. Он не сразу понял, откуда она берется. Совсем близко раздавалось электрическое жужжание: где-то на уровне живота работал моторчик, он-то и нагнетал воздух в эту портативную темницу.

Кроме того, в черном мире Гитлера существовали еще какие-то звуки… Совсем близко раздавалось сухое шарканье, голоса, а где-то вдали — гудки и подозрительно знакомое чуханье. Вдруг послышался частый стук каблучков, приблизился, прошел мимо и удалился…

Вся эта звуковая схема была хорошо ему знакома. Гитлер узнал ее: это был вокзал! И тут, будто в подтверждение, раздался внятный и чистый девичий голос:

— Поезд Берлин-Париж отправится в восемь тридцать с первого пути. Повторяю…
Тут же все внешнее пространство пришло в движение. Гитлер понял, что летит, поднимается, качается вперед-назад…

Чемодан!

Без всякого сомнения, он лежал, скрюченный, плотно спеленатый в большом кожаном чемодане, построенном специально для него и оборудованном вентиляцией для дыхания, и чьи-то руки подхватили его и понесли.

Боже мой! Меня похитили… Но кто, зачем?

И тут же, словно отвечая на его вопрос, сверху донеслась сдавленная, явно не предназначенная для посторонних ушей, испанская речь:

— Que trataro veno esto mudaco?

— Veno el mudaco con primero perrono.

Какое-то время его несли, затем поставили на землю.

— Господа, такой большой чемодан следует сдать в камеру хранения, — раздался голос проводника.

— В этом чемодане дипломатическая почта, — ответили наверху.

Гитлера пронесли несколько шагов, забросили вверх и положили на бок. Он почувствовал облегчение. Лежать в новой позе было приятнее. Все, что он теперь хотел от этой жизни — это большой кусок курицы и маленький фарфоровый унитаз.
Поезд тронулся. Чемодан взяли, перебросили и открыли. Воздух и свет ударили Гитлеру в лицо.

— Если вы не будете поднимать панику, то всю дорогу мы обеспечим вам максимальный, насколько это возможно, ком-форт.

Речь пожилого человека с тонкими мафиозными усиками была донельзя корректной и правильной.

Гитлер удивленно посмотрел на него.

— Вы верно меня поняли, Адольф! — сказал человек, в то время как другой, молодой и крепкий гигант, принялся разматывать бинты. — Меня зовут Генрих Геблербухер. Я немец. А это мой друг, Сальвадоре Мучачо. Он немного владеет немецким, но весьма молчалив. К сожалению, во всей Империи не нашлось другого парня, который был бы столь же силен, чтобы нести чемодан, и одновременно говорил на языке Вагнера и нибелунгов.

— Yo credo caballo cabano! — сказал Сальвадоре.

— Он такой огромный, — продолжал Генрих, — что в сочетании с чемоданом, вашим временным жильем, выглядит совершенно нормально, так, как если бы это был самых обычных размеров дорожный чемодан. Полагаю, вы уже догадались о цели нашего путешествия, не так ли, Адольф?

— Вы — люди товарища Лучо, — сказал Гитлер.

— Совершенно верно. Конечная цель нашего путешествия — Мексика, ваша встреча и беседа с Императором.

— А потом?

— В зависимости от результата беседы. Вполне возможно, что вас расстреляют. Шутка. Но в любом случае — в Берлин вы больше не вернетесь, милый Адольф.

— Не называйте меня милым Адольфом. Я терпеть не могу гомосексуалистов. Во всяком случае, не коверкайте мое имя. Меня зовут Адольф Шикльгрубер. Ударение на втором слоге, как в имени, так и в фамилии.

— Esta gumacha gomofovia, — сказал Сальвадоре и, в знак своего раздражения — громко рыгнул.

— Вы пессимист, Адольф, — сказал Генрих, невозмутимо ударив на первый слог. — Пессимисты всегда предполагают худший вариант развития событий. Здесь никому не нужна ваша баварская задница. Возможно, вы еще понадобитесь живым Третьей Империи Инков. И скажите спасибо, что я не коверкаю ваш творческий псевдоним, как это делают французы — мсье ГитлЭр.

— Я ненавижу вашу Империю, — сказал Гитлер.

— Нам это известно.

— Я ненавижу всех инков до последнего колена, а также — всех майя и ацтеков.

— Это совершенно естественно.

— Я ненавижу вашу мразь с усиками, — вашего товарища Лучо и вашего Троцкого.

— Это также простительно.

— Я ненавижу вашу дерьмовую еду.

Мужчины переглянулись. Сальвадоре схватил Гитлера за воротник и коротко ударил ладонью по лицу.

— Do not tell us about our grand paprica! — сказал он почему-то на почти английском, даже не скрывая волнения.

— Сальвадоре очень любит поесть, — уточнил Генрих. — Мы могли бы предложить вам холодные сосиски с теплым баварским пивом.

— Я хочу курицу, — угрюмо сказал Гитлер. — Я всегда ем вареную курицу в дороге.
Он посмотрел в окно. Поезд двигался сквозь предместья Берлина, так хорошо знакомые… Только что, в клубах паровозного дыма промелькнул дом, где он когда-то жил со своей Мицей.

— Он хочет курицу, — сказал Генрих, почему-то по-русски.

— Значит, я обязан ему доставить эту ебанную курицу, — тоже по-русски ответил Сальвадоре.

Гитлер не подал виду, что понимает русский язык. Это был первый прокол в кем-то хорошо продуманной операции. Он с грустью смотрел в окно.

— Принеси ему, мать-перемать, горячую курицу из ресторана!

— Если бы ты знал, как я ненавижу курятину!

— Но ведь ты любишь товарища Лучо?

— Еще как! Если бы мне было позволено, я бы засунул свой трепетный язык ему в анус. Только все дело в том, что я забыл, как будет курица по-немецки. И поэтому в ресторан пойдешь ты.

— Окей! Пусть этот парень пока просрется, — сказал Генрих, выходя из купе.

— Стойте! — закричал Гитлер. — Я не хочу оставаться наедине с этим гомосексуалистом.

— Полноте, друг мой! Сальвадоре сегодня на службе. Впрочем, если вы так боитесь венерических болезней, то я настоятельно рекомендую всегда носить в жилетном кармане презерватив.

— Бог смотрит, что мне не очень хорошо наблюдать, как вы sierra cerrato, — сказал Сальвадоре, устроившись в позе стража в дверном проеме купейного туалета.

— Видит Бог… — машинально поправил его Гитлер.

Он нашел свой утренний окурок в кармане пижамы и с изумлением уставился на него. Сегодняшнее утро казалось ему невообразимо далеким, впрочем — как и вся жизнь…
На полочке для туалетной бумаги Гитлер увидел какую-то изорванную книжицу, пробежал несколько строк и сразу узнал этот нервный, витиеватый, частым дыханьем прерванный стиль. Это была именно она — Mi Lucha, в прекрасном пере-воде на немецкий, сделанном, как и все прочие переводы, в академических недрах Третьей Империи, где самозабвенно трудились лучшие умы человечества, добровольно перешедшие на ее сторону… Гитлер ясно представил себе, как их выдрали из обустроенной реальности — ученых и философов, писателей и актеров, художников и музыкантов — притравили сонным черемуховым зельем и повезли сквозь вокзальные терминалы, сквозь шумные портовые толпы… Вот встречаются в зале ожидания две дипломатические гориллы с чемоданами в руках, у одного в чемодане Марлен Дитрих, у другого — Максим Горький… Деньги, заложники, пытки…

Так можно заставить подписать любые бумаги, оклеветать самого себя, от кого угодно отречься… Можно заставить служить хоть самому Дьяволу, но разве может насилие стать источником вдохновения художника?

Тогда я еще и представить себе не мог, каким безнадежным и гнилым, застарелым и жалким сифилисом болеет эта старая шлюха…

— Что, какая еще шлюха? — пробормотал Гитлер, вчитываясь, и вскоре понял, что товарищ Лучо имел в виду Европу…

Гитлер вырвал несколько страниц и размял. Дом, промелькнувший в золоте и дыме, теперь крепко остановился перед глазами, как бы вправленный в рамку. Неизвестно, как сложилась бы его судьба, не вытащи он Мицу из петли в 1916-м году. Но Мица прожила еще десять лет. И все равно — покончила с собой.

Парадокс был как раз в том, что он мог и не стать тем, кем стал. Он хотел доказать своей жене, что мир прекрасен, что жить в этом мире радостно, что любовь — это сплошной праздник…

Вот почему тогда, в 1916-м, он и вернулся к живописи, написал несколько городских пейзажей, исключительно для своей Мицы, вскоре один знакомый художник пригласил его на выставку, которую посетил Пикассо… И внезапно все завертелось и понеслось: его заметили, о нем заговорили… Но ничто не спасло его Мицу: как-то промозглой зимней ночью она приняла барбитурат…

— Вот ваша курица, любезный! — провозгласил вошедший Генрих. — Сразу, как кончите испражняться, можете приступить к трапезе.

После еды Гитлера повалили ничком на кушетку и содрали него брюки. Сальвадоре легко шлепнул его по голой заднице.

— Я все расскажу товарищу Лучо! — тонким голосом пригрозил Гитлер.

— Это не имеет значения, — с грустью сказал Генрих.

— Проклятые гомики, зараза, да чтоб у вас хуи отсохли! Стрелять вас надо, вешать на каждом столбе…

— Всех не перестреляешь, la bado muchaho! — с возмущением парировал Сальвадоре.

— Да и столбов на них вряд ли хватит… — вздохнул Генрих. — Вы нас неверно поняли, милый Адольф. Мы просто собираемся сделать вам укол снотворного. А насчет пожаловаться Императору — вы также ошибаетесь.

— Надеюсь, Император… Ай! — Гитлер почувствовал иглу и холодный болезненный выплеск, раздвигающий ткани. — Думаю, что вам было приказано обращаться со мной подобающим образом, пока мой вопрос еще не решен.

— Да, нас проинструктировали. Но вся беда в том, что люди GG в любом случае убьют Сальвадоре и меня. Потому что не должно остаться свидетелей. Если вы согласитесь сотрудничать добровольно, то будет придумана легенда о том, что вы тайно и по своей воле пробрались в Мексику, чтобы увековечить на своих полотнах Третью Империю Инков и лично товарища Лучо. Если же нет, то вы покончите с собой на заднем дворе дома, где вы жили со своей женой, урожденной Мицей Стакански.

— Что? Мица?

— Мы гораздо больше осведомлены о вас, чем вы думаете. В своей прошлой жизни товарищ Лучо был популярным кино-режиссером. Он умеет разрезать действительность, будто слоеный пирог. Это беда всякого большого художника. По-этому только великий художник становится великим вождем.

Гитлер зевнул.

— А может, лучше, если великий вождь станет великим художником… Вы даже представить себе не можете, от какого будущего я отказался.

— Можем, — сказал Генрих. — Именно поэтому вам и подсунули доппельгагера…

— Какого доппельгангера?

— Двойника, милый Адольф. Ну а теперь — баиньки!

— Что вы имеете виду… Впрочем, мне уже все равно… Двойник жухнет, сминается… Из него сыплются тараканы… Я засыпаю…

С этим невнятными бормотанием Гитлер окунулся в сон. Ему снился его доппельгангер. В той, другой жизни Гитлер не поступил в Академию живописи. Зиму он бедствовал, голодал, шатался по Вене в поисках поденной работы и вместе с тем — упорно учился, много читал… Ему удалось сдать экзамены на архитектора. Его заметили еще студентом. Поручили первый самостоятельный заказ — небольшую виллу на окраине Мюнхена. Мимо, по проселочной дороге, случайно проезжал Ле-Корбюзье… Вскоре Гитлер получил приглашение в Париж…



ПАРИЖ

Весенний Париж, прохладный и солнечный, весь был засыпан нежным цветочным снегом. Казалось, что фиалки растут всюду, где есть свободный клочок земли, словно сорняки… Другим городским сорняком, только гораздо более крупным, был каштан. Все это цвело и сыпалось, заполняло сиреневой, сизой и белой дымкой щели и выемки — подобно тому, как тополиный пух сглаживает острые углы русских или польских городов.

Они сидели в небольшом ресторанчике на Виа Пердэ. Гитлер даже и не подозревал о существовании этого заведения, хотя не раз проходил мимо: ресторан располагался в переулке, вход был за углом… Хитрые фашисты выбрали это место не зря.

Все было так же, как и в прошлом году, когда он последний раз был в Париже. Разве что, на улицах стало больше негров… Попадались и латиносы, также бежавшие от диктатуры лучистов.

Сальвадоре сидел рядом и задумчиво поигрывал тонким цилиндром в кожаном футляре, который выглядел в его огромных руках маленьким, будто авторучка. Это был портативный электрический парализатор — недавнее американское изобретение, в данный момент обращенное как раз против Америки, а именно: прямо в бок Адольфу Гитлеру. В двух шагах была улица, воля, но он и помыслить не мог, чтобы бежать.
На обед подали чили и паприку, графинчик текилы и соленые лимоны.

— Скажите, Адольф, — спросил Генрих, опрокинув рюмку и слизав соль с рукава, — насколько серьезно вы вчера в поезде говорили о гомосексуалистах? О том, что их надо подвергнуть массовому уничтожению, как и чернокожих?

— Я протестую! — воскликнул Сальвадоре.

— А тебя не спрашивают, милый. Адольф, может быть вы просто скрытый лучист, так сказать, в латентной форме?

— Да, может быть… — рассеянно произнес Гитлер.

Он не очень-то понял смысл вопроса, потому что снова и снова переживал свой сон, стремясь выучить его наизусть, так как не мог прямо сейчас, как обычно, перенести смутные ночные образы на холст. Он видел себя в какой-то странной бежевой форме, в галифе и сапогах, на рукаве у него была повязка — красная с черным… С символом плодородия, заключенным в круг, вроде тех странных знаков среди злаковых полей — такое может пригрезиться только во сне… Вот он входит в просторный кабинет, уставленный массивной мебелью, навстречу встают какие-то люди, одетые в такую же форму… Один из них протягивает ему коробочку, Гитлер знает, что в коробочке яд, и он знает, что больше всего на свете хочет немедленно принять его…

Кроме того, все утро его мучил один странный вопрос… В его руках был черепаховый нож для бумаги, которым здесь разрезали салфетки. Гитлер неуклюже вывернул его, и хрупкая кость сломалась.

— Что вы имели в виду, милый Франц… То есть — простите — Генрих, когда говорили вчера о доппельгангере?

— Я знал, что вы об этом спросите, Адольф! — обрадовано воскликнул Генрих, но Сальвадоре, уловивший смысл немец-кой речи, вдруг пнул Генриха под столом.

— That does not matter anymore now, — сказал Генрих. — Наоборот: если я расскажу об этом, то он лишний раз убедиться в мистической силе нашего могущества.

— Hablo что хошь! — сказал Сальвадоре на испанско-русской смеси и громко, с негодованием пернул.

— Речь идет о событии, которое произошло в мае 1916 года. Гм… Или о событии, которое тогда не произошло…

— Мица! — встрепенулся Гитлер. — Какое вам вообще до нее дело?

— Будто не догадываетесь!

— Ничуть.

— А я думал, вы более проницательны. Разве вам не показалось странным, как вела себя ваша жена после своей суицидальной попытки?

— Это было естественным.

— Разве вы не заметили, что она стала немного другой, будто ее подменили?

— Разумеется… Такое перенести… А что вы хотите сказать? Бог мой! Вы хотите сказать…

— Именно! Мы действительно ее подменили. Ваша первая жена на самом деле покончила с собой в 1916-м году.

Гитлер зажмурился. Нож и вилка выпали у него из рук.

— Абсурд! — вскричал он. — Вы меня провоцируете! Зачем вы меня провоцируете?

— А что вы так разволновались? Если бы подобное сказали мне, то я бы просто улыбнулся и все.

— Но я же сам вытащил ее из петли!

— Конечно-конечно. Только вытащили вы уже не Мицу, а нашего спецагента, фройлен Гаупшлюхер, которая была приставлена к вам как к лидеру национал-социалистов. Это, во-обще — сюрреалистическая и очень смешная история. Когда-нибудь мы все вместе посмеемся над ней.

— Сейчас! — сказал Гитлер. — Я бы хотел посмеяться сейчас.

— Ну, хорошо. Сначала мы просто думали завербовать Мицу, для чего подослали к ней нашего парня под видом любовника. Ну и, как только он…

— Постойте! Разве у Мицы был любовник?

— Разумеется. Каждая порядочная фрау, пусть даже и польского происхождения, должна иметь любовника. Когда же любовник, то есть — наш разведчик, Питер Грюгенгрюфер, хороший парень: мы его потом казнили, за яйца повесили…

— Постойте! Это какой Грюгенгрюфер? Тот, который собирал взносы?

— Именно! Ваш соратник по партии и наш агент. Когда он выложил все начистоту вашей жене, она наотрез отказалась наблюдать за вами и пригрозила все рассказать мужу, то есть, вам. Тогда Грюгенгрюфер, а он малый не дурак: мы его потом три дня пытали — расколоть не могли… Так вот, он самостоятельно принял решение и ликвидировал ее. Он это сделал прямо во время полового акта, мужественный был парень…

— Не надо подробностей! — простонал Гитлер.

— Почему же не надо? — возмутился Генрих. — Это очень даже интересно. Все произошло в подвале вашего дома, в котельной, ведь Мица любила выбирать для соитий всякие экзотические места… Не правда ли? Помните, как она предлагала вам заняться любовью то на крышке рояля, то на крыше дома…

— Замолчите! Впрочем, откуда вам все это известно?

— Ага, попались! Теперь-то вы мне верите, милый Адольф? А понимаете ли вы, почему Мица завела любовника? Что послужило, так сказать, толчком? Да все дело в том, что вы вели себя как бесчувственный истукан! Вместо того чтобы потакать маленьким прихотям молодой женщины, отыметь ее, допустим, где-нибудь на лавочке в парке, в стоге сена во время пасторальной прогулки, в клозете на семейной вечеринке у друзей…

— Какое вам до этого дело, вы, циничный маньяк!

— За маньяка ответишь… Впрочем, дело самое прямое, любезный! Ты сам тогда доигрался! Сам ты — настоящий маньяк! Ты маниакально дожидался ночи, традиционно заводил стенные часы, тушил свет, клал свою жену на спину и несколько минут тупо пилил бревно. А она жаждала страсти, новых, необычных ощущений…

— Мица не испытывала оргазма, — холодно сказал Гитлер.

— Это только с тобой, пуританин. Но вспомни январь шестнадцатого! Вы тогда хоронили соратника, который упился сосисками и объелся пивом… Тьфу! — наоборот, конечно…

— Штормваншлюссера! Он погиб как герой, во время демонстрации рабочих. Его задавило транспарантом…

— Ага! Он захлебнулся в собственной блевотине, наутро после этой сраной демонстрации. И вот тогда, на его похоронах, когда вы все рыдали над мисками с капустой, наш доблестный агент, наш Грюгенгрюфер, затащил твою Мицу в заднюю комнату, задрал ее траур и засадил ей стояк. Помнишь, как она жаловалась, что ей так и не пришлось ни разу в жизни заняться любовью стоя? Как цапля…

— Врешь! — крикнул Гитлер.

Официантка, не спеша идущая сквозь зал ресторана, вздрогнула и замерла, намекнув на хрестоматийную картину Лиотара.

— Pardon! — засуетился Генрих. — Я оговорился. Мица не говорила цапля, потому что она и немецкий знала плохо, и в птицах не разбиралась. Она говорила — иволга. Именно так она и говорила, правда?

Гитлер молчал.

— Ну, какие тебе еще нужны доказательства? Кому, кроме тебя, она могла это говорить? Томашеусу Кататеки или, мо-жет быть — Дюдю? Наш замечательный агент был тогда на высоте. С тех пор и понеслось. Они совокуплялись везде, где только можно, чуть ли не на твоих глазах. Придет, например, к тебе в воскресенье Грюгенгрюфер, собирать взносы. А ты за пивом пойдешь, как гостеприимный бюргер. Идти-то всего, туда сюда, семь минут. Вот и поставит Грюгенгрюфер твою жену раком в кресло и кончить едва успеет, как твои шаги уже на лестнице слышны.

Гитлер мучительно застонал:

— О, черт! У меня ведь и подозрения были. Мне даже однажды пришло в голову не идти за пивом, а за дверью постоять. Как мой сосед тогда сделал. К его жене пришел молодой любовник, когда он пошел за пивом. Но он не пошел за пивом, а за дверью стоял и видел, как все происходило. И тогда он обоих убил топором, а после пошел за пивом. Тут его и арестовали.

— Ну и хорошо, что ты до этого не додумался, Адольф! Тогда бы все твои художественные таланты проявились только в тюремных плакатах. И мы не сидели бы здесь с тобой в этом прохладном и солнечном, этом весеннем Париже, который весь засыпан нежным цветочным снегом… А все потому, что товарищу Лучо пришла в голову гениальная идея. Когда он узнал, что наш агент отстрелил этой женщине голову пря-мо в процессе минета, он приказал срочно ее заменить. Не голову, конечно, а женщину. Мы быстро нашли одну похожую в Гамбургском борделе. А эту так и зарыли в котельной. Вернувшись после своей агитационной поездки по деревням, ты вытащил из петли уже нашу Мицу. А останки твоей и до сих пор покоятся в подвале того самого дома…

Гитлер содрогнулся. Он вспомнил странный сладковатый запах, который время от времени возникал на кухне и в кладовке, что в конце концов и привело его к мысли продать дом…

— Вот-вот! — сказал Генрих. — Ты еще несколько лет топ-тал эти половицы, дышал ее бренным телом… А тогда…

В его сознании будто стал рушиться город, выстроенный за многие годы. Все нелепости, несуразности его семейной жизни, все странности его жены, какие-то неразрешимые мелочи, — все вдруг осветилось внезапным светом и слиплось мгновенной истиной. Гитлер сорвал с себя салфетку, уперся обеими руками в стол, поднимаясь, но тут что-то твердое легко ткнулось ему в бок: Сальвадоре привел в действие парализатор.


ПАРИЖ — ГАВР

Снилось, будто он стоит на вершине гигантской ступенчатой пирамиды, сложенной из шершавого серого камня. Кто-то сжимает его руку. Гитлер поворачивает голову… Товарищ Лучо!

Его лицо неразборчиво, будто написано кубистом: нос вылезает на лоб, рот поворачивается, превращаясь в женский половой орган, а живые глаза, раздвигающие эту бездарную геометрию, явно вырваны из черепа Генриха Геблербухера…

— Вся эта земля, насколько хватает глаз — моя! — говорит Император. — И дальше, на юг, до пролива Дрейка, И на се-вер, пока до Нью-Йорка, но через полгодика мои люди возьмут весь континент, от острова Сейки до Огненной Земли. Это орда, орда, хорошо управляемая орда… Все это будет также и твоим, милый Адольф! Видишь, как все оно плывет, качается… От тяжелой поступи Кецалькоатля дрожит земля. Черные тараканы бегут, забираются в последние мировые щели…

Тут Гитлер заметил, что пирамида действительно шевелится, по ее граням стекает песок, катятся мелкие черные камешки… Вдруг что-то выпало из широкой штанины товарища Лучо и запрыгало по ступенькам, громко и часто стуча…

— Что это? — холодея от необъяснимого ужаса, прошептал Гитлер.

— Хуй, — тихо и серьезно ответил товарищ Лучо.

— Нет, — тут же возразил внезапно возникший Генрих. — Это всего лишь — баварская задница.

Генрих потянул Гитлера за руку, вывалив его тело из сна. Гитлер лежал на полу, каком-то деревянном решетчатом полу… Все вокруг плавно и медленно качалось. Гитлер сел. Качка не прекратилась, став достоянием реальности. Он был на судне, в открытом море!


ГАВР. ОТРЫТОЕ МОРЕ

— Это небольшая прогулочная яхта, — пояснил Генрих, заботливо расставляя на рундуке приборы для завтрака. — До Гавра мы добрались на автомобиле. Какие виды нам открывались! Жаль, что ты всего этого не видел, Адольф… Ты си-дел в багажнике — ловко устроился, надо сказать!

— Я помню… В кафе…

— Ох, уж это парижское кафе… Или даже небольшой ресторанчик. Это было очень, очень давно — вчера… Кстати, тебя пришлось оттуда выносить, и милая официантка, спелый плод унылой мастурбации Лиотара, подумала, что ты просто очередной кислокапустный пьяница… А ты пописать не хочешь? Умыться со сна?

— Непременно. Где здесь у вас камбуз?

— Гальюн, ты хотел сказать. Наверх и направо. Хотел бы я знать, кто ее дрючил сегодня ночью?

Гитлер поднялся по крутой лестнице — трап, по-морскому она называлась — споткнулся на верхней ступеньке, засучил ножками…

На палубе никого не было. Во все стороны простиралась серая, сморщенная крупной рябью вода. Впервые за эти мучительные дни Гитлер ощутил себя одиноким.
Гальюн на судне был выстроен будто специально для маленьких людей и по форме напоминал четвертушку яблока, если смотреть на нее изнутри, с позиции червяка. Взгляд привлекла маленькая книга, небрежно брошенная на деревянную полку. Гитлер посмотрел: Mi Lucha! Это было точно такое же издание, что и в поезде, причем, его разорвали чуть ли ни на тех же самых страницах!

Я больше не мог терпеть эту грязную древнюю шлюху и все чаще думал о Мексике, словно о юной упругой девственнице. Но я не хотел и не мог бросить Европу просто так, тихо и незаметно, словно какой-нибудь отчаявшийся еврейский эмигрант. Старая потаскуха сама должна была отвергнуть меня, изгнать с позором, ужаснувшись моей очередной сюрреалистической выходке…

И час настал! На Парижской выставке дадаистов я представил скульптуру. Это была моя первая и единственная работа в жанре живой монументальной пластики. 
Вальяжная, сытая, ко всему привыкшая публика была шокирована откровенным натурализмом моего произведения, и я был объявлен персоной нон грата.

О, не бросайте меня в черный куст! — воскликнул я и вскоре оказался в стране моей мечты… Черт подери! Да это же и есть та самая книженция, которая была в поезде! Просто Генрих всюду таскает ее с собой, и она опять попадает ко мне, как будто возвращаясь обратно из жопы…

— Мы что-то говорили о Мице… — сказал Гитлер, спустившись в кубрик. — О, боже! Десять лет своей жизни я провел с какой-то шлюхой, которая была всего лишь похожа на нее!

— И даже не очень похожа, честно говоря, — бодро отозвался Генрих. — Но ты, ослепленный любовью, не заметил подмены. Ну, а дальше все пошло как по маслу. Новая Мица надавила на тебя, и ты обмяк. Она постоянно угрожала тебе самоубийством, если ты будешь путаться с национал-социалистами. Ты отошел от движения, стал художником, а само движение без тебя раскололось… Впрочем, вряд ли это была любовь. Все вы такие — художники. Вы любите только себя, только образ, который создаете внутри. С другими членами вашей партии нам пришлось изрядно повозиться. Это была величайшая идея: о замене жен и любовниц. Мы это назвали мягкой постельной революцией… Тебе интересно?

— Это не имеет значения.

— Тогда бери вилочку и кушай. В войсках GG был организован специальный отдел. Мы произвели замену на самом высоком уровне. Ошибку допустили только один раз, в России. Ее лидер оказался проницательнее, чем мы думали. Пришлось инсценировать его супруге самоубийство. Но жены приближенных — Молотова, Ворошилова и прочих — давние агенты Империи. Мы уже тридцать лет манипулируем миром через наших женщин.

— Эта идея могла прийти в голову только сумасшедшему.

— А товарищ Лучо, между нами говоря, и есть сумасшедший. Величайший псих всех времен и народов.

— Он идиот, ваш товарищ Лучо!

— Разумеется. Этим ты не откроешь Америки. Но товарищ Лучо — гениальный идиот, тот самый идиот, о котором писал Достоевский.

— Он ублюдок!

— Верно. Но довольно жирный ублюдок.

— Гений и злодейство несовместны!

— Хорошая мысль.

— Ваша кухня — дерьмо!

Генрих наклонился и коротко ударил Гитлера по щеке.

— Спасибо, — сказал Гитлер.

— Не за что, — сухо отпарировал Генрих. — Помнишь фильм, который снял товарищ Лучо, когда жил в Европе?

— Редкостное дерьмо! Тошнота. Проще всего прославиться чем-то в этом роде: сбросить рояль в лестничный пролет или разрезать глаз негритенку.

— Разумеется. Ты ведь и сам большой специалист по этой части, не правда ли? Как называлась твоя первая картина, которая шокировала даже видавшую виды парижскую публику?

Да пошел ты на хуй! Это были грехи молодости. Я уже давно другой.

— То же можно сказать и о товарище Лучо… Да вы с товарищем Лучо — просто близнецы-братья. Именно во время съемок очередного фильма ему пришла в голову эта идея, когда его любимую актрису разрезало на куски под колесом прогулочного парохода. Не мудрствуя лукаво, он быстренько нашел ей замену. Что еще раз доказывает тот факт, что актер в мире ничто, а важен только режиссер. Теперь мы снимаем другую картину. Она называется — Новейшая История Человечества.

— В стиле гиньоль. Картина ужаса и страданий. Картина безумия.

— Все, что мы хотим — это заморить черных тараканов и расчистить планету для белой расы.

— Утопия! Даже оставив в покое рассуждения о бесчеловечности или гуманизме. Это ночной полет глупца. Вам никогда не покорить Африку. Ваши войска увязнут в ее джунглях, миллионы ваших людей умрут от болезней. Вы ставите себе невозможную задачу.

— В чем и есть торжество творческого метода художника. Легче всего лепить из глины. Но творения из глины вялы и безжизненны. Гениальной может стать только скульптура из мрамора. Так говорил Заратустра. И тоже был не прав… А из чего сделал свою скульптуру товарищ Лучо? Из людей. Разве ты сам не есть товарищ Лучо? Да пошел ты на хуй! — величайшее творение гения. Кто бы мог подумать, что картина с таким названием, содержанием, будет когда-либо украшать стены Лувра? Но свершилось! Ибо ты выбрал не глину, не пластилин, не говно, но мрамор! Но этого недостаточно. В лучшем случае, получится новый Делакруа. Отныне твоим материалом станут люди. Люди товарища Лучо… Но чу! Я чувствую, что мы меняем курс. Яхта прибыла, наконец, в район ожидания. Следующим нашим транспортным средством станет подводная лодка.

 

Рейтинг@Mail.ru

  © СЕРГЕЙ САКАНСКИЙ