БИБЛИОТЕКА СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

сто первый километр
русской литературы



Главная > Проза > Сергей Сумин

Сергей Сумин


Миниатюры

 

 


1

Проходя по базарной площади грязного провинциального городишки, я вдруг увидел повозку со странным изображением скорпиона на боковине, которой правил какой-то грузный пожилой человек, а позади него сидела в странной задумчивости дивной красоты девушка с беркутом на правой руке. Внимательно присмотревшись, я узнал в девушке свою дочь, которую потерял четыре года назад, долго искал и уже отчаялся когда-либо вновь увидеть. Чуть замешкавшись, я упустил повозку из глаз, и она скрылась за поворотом. Пробежав какое-то расстояние, я обнаружил, что остался один посередине абсолютно пустой улицы и лишь благодаря наблюдательности какой-то старухи сумел выяснить, что повозка уехала из города примерно час назад через другие, южные ворота города. С тех пор я не прекращал своих поисков. В маленьких городках, небольших рощицах, не постоялых дворах и деревенских гуляньях я не переставал прислушиваться к тайным голосам и искать утерянное так внезапно сокровище. Со многими путниками заговаривал я о своей потере, и мне даже встретились один или двое, кто видел мужчину и девушку с беркутом, но даже они не могли сказать, откуда и куда направлялась эта повозка!

2

Стояла середина промозглого, с резкими порывами ветра и снежной крошкой, ноября. Стая диких уток в пруду близ моего дома должна была улететь со дня на день. Я вдруг осознал, что не хочу оставаться в этом холодном и забытом солнцем месте. Собрав пожитки, я решительно направился к водной глади и увидел птиц, уже начинавших гоготать и хлопать крыльями в ожидании долгого перелета. Жестами подозвав их вожака, я слезно просил его забрать меня с собой или хотя бы несколько дней повременить с отбытием, пока мои крылья, которые недавно стали пробиваться на лопатках не окрепнут и я смогу так же гордо и величаво пролететь над ближним лесом с победной песнью дружной утиной стаи. Вожак отвечал мне, что это, к сожалению, невозможно, что полет уже назначен на завтрашнее утро, и остаться дольше они не смогут, ибо пруд очень скоро покроется льдом.

- Но почему, почему я не смогу полететь с вами, я не желаю томиться в одиночестве в этом занесенном снегом городе и хочу жгучего солнца, яркого света и бесконечного простора для взгляда…

Вожак стаи сделал несколько больших кругов по озеру, как бы раздумывая над моим вопросом и, наконец, загоготал ответом.

- Послушай, но ведь ты же человек, а люди не могут летать, это прочла мне в одной умной книге моя прежняя юная хозяйка. Разве это не так?

Ком подкатил к моему горлу, я не нашелся, что ответить ему и медленно побрел в сторону дома, даже не смотря на то, что я физически ощущал у себя за спиной два небольших набухших бугорка, которые очень, очень нескоро смогут стать большими крыльями настоящей птицы.



3

Посередине жаркого лета, которое катится так неторопливо, что, обернувшись, можно увидеть тень предыдущего дня, внезапно ощущаешь себя озябшим. Ледяное дыхание ветра серебрит твою грудь, пальцы коченеют, а лодыжки становятся хрупкими, будто сделанными из бумаги. Ты мерзнешь все сильнее и даже пытаешься рассказать об этом знакомым, однако они только натянуто улыбаются или разводят руками, как бы говоря – что за прихоть – мерзнуть столь жарким летом? Разве не зацвела дикая слива в горах, разве не поют птицы по утрам, пытаясь отогнать наступающий дневной зной, разве не парят чайки над зеленой волной в предвкушении знатной добычи… Да, конечно, хочется ответить мне на их верные слова. Однако отчего тогда мне кажется, что никто не может согреть меня, и почему пальцы мои холодны и не оттаивают даже в полдень, и почему я не могу представить, что же такое лето и почувствовать долгожданное тепло июльского дня?

4

Я верю, что существует книга, которая излечивает сразу же после прочтения. Такой книги нет, и никогда не было - уверяют меня, но когда я найду ее (в открытом поле, возле горного ручейка или в маленькой сельской библиотеке) то увижу, что страницы ее имеют форму восьмиугольника, а цвет ее листов напоминает зеленоватый с вкраплениями пузырьков воздуха лед суровых северных глетчеров. Прочитав книгу, я вдруг пойму, что избавлен от боли и сомнений, она залечит раны духа и язвы плоти, и я вздохну чистым, еще ни разу не вдыхаемым воздухом сфер и увижу очертания забытых звезд, и тогда никакое ожидание не покажется мне томительным и никакая надежда чрезмерной.

5

Я видел двух разноцветных кукол, довольно сильно потрепанных и рваных, которые быстро шли по неровной, посыпанной красным песком дороге, и что-то обсуждали, отчаянно размахивая тряпичными конечностями. Одна из них была особенно неуемна, и постоянно показывала своей спутнице на огромные фиолетово-черные горы впереди, и, даже не поняв ничего из их маскарадной речи, я догадался, что одна доказывает другой, какой чудный и удивительный мир ожидает их за тем перевалом. Заинтересовавшись разговором, и, продолжая идти следом за ними, я вскоре выяснил, что пребывание в мире живых существ (а именно - людей) не принесло им счастья, и вот теперь они стремились вернуться домой, в свой лучезарный и манящий непреходящей близостью мир тряпичного и картонного, полагая, что это их единственная верная стезя отныне, и что именно она принесет им долгожданную легкость и освобождение от вязких пут бесцветной реальности.

6

На вершине огромной, поросшей редким кустарником, горы сидел человек. Со стороны могло показаться, что он был задумчив, однако в действительности разум давно уже не мешал ему созерцать видимое пространство. Что есть Дао? – вопросил сидящий и под мощью непроизнесенного вопроса огромные облака стали носиться так низко, что едва не задевали созерцателя своими острыми краями. Внезапно на соседнем склоне проснулся соловей, и его чудесная песнь разлилась по округе во всем своем совершенстве. Заслышав соловьиную трель, каждая сосновая веточка обрела свое подлинное естество, облака внезапно перестали кружиться по небу, и великая безмятежность природы стала видна отовсюду.

- Дао – провозгласил безмолвно сидящий на склоне – неназываемо и безымянно, распростерто и влево и вправо, не видимо и не слышимо, но его нельзя исчерпать до конца. Мириады созданий опираются на него, а оно, порождая, остается безвестным. Дао подобно полноводной реке, куда впадают все долинные ручьи окрестных гор.

Произнесший эти слова был учителем Лао-цзы. Но, внезапно познав истину, он исчез, слившись навсегда с потоком бесконечного Пути, и обнаружить его сидящим на этой горе больше никому не удавалось. Тем не менее, туристов всегда тянет посетить именно это священное место и молодому монаху-проводнику приходится в очередной раз рассказывать о чудесном вознесении учителя.

7

Танцуя, девушка двигалась по странной витиеватой ленточке, словно повинуясь синусоиде загадочной мелодии, безусловно различимой лишь ей одной. Она двигалась чрезвычайно плавно и неторопливо, все больше и больше отклоняясь от первоначального рисунка танца, как бы прочерчивая движениями сильных белых рук какой-то давнишний замысел и уходя в импровизации, которые зримо расширяли пространство пустой комнаты. На лице девушки в этот момент пробежала слабая тень улыбки, которая скрывала надежды, не нашедшие сиюминутного выражения и от этого уходившие за ту грань, где желания становились тише и яснее. Девушка еще танцевала, но то, что горело в ней, было большим, больше нее, больше танца и больше этой пустой комнаты. Это большее проступало все отчетливее и полнее и вскоре оно заполнило все пространство вокруг, погасив при этом ее таинственный танец.

8

Дом мой был выстроен прямо в скале, а внизу - развал, огромная расщелина, следствие страшного землетрясения или схода гигантского ледника. Я жил там уже очень давно, лишь изредка выбираясь на свет дня. Мне говорили, что остров необитаем, однако я так и не удосужился это проверить. С меня достаточно проверок и опытов, я хочу только покоя и ничего больше. Что из видимых вещей мира может принести мне покой, кроме этой пещеры рядом с гигантской расщелиной? Здесь хотя бы как-то можно прочертить границу реального, чего в душном зловещем городе мне никогда не удавалось. Да и где она, эта граница, где заканчивается нереальное – (прошлое, сновидческое, фантастическое, желанное) и где собственно обретается реальное – в чем и где живет оно? Я не совсем понимаю – для чего мне знать, что остров необитаем в реальности (но в чьей?) – в моей реальности остров явно не имеет больше обитателей – пусть даже они заявятся ко мне в пещеру, и, заполнив собой все пространство, будут стоять так целую вечность. Реальности я больше не доверяю, и свидетельства очевидцев ни к чему, они ничего не стоят. Сейчас я знаю только одно - живая и вполне сносно осязаемая реальность располагается здесь, в моей уютной пещере, а то, что находится за ней – блики подобий, реальность иллюзии, и я не хочу выходить из своей пещеры.

9

Я видел книгу, настолько ветхую, судя по внешнему виду корешков, что казалось странным, как ее еще можно перелистывать и читать. Однако когда я открыл ее, то обнаружил, что на идеально-белой и новой бумаге был напечатан роман(скорее повесть), однако самым удивительным оказалось то, что каждая строка в этой не очень тоненькой книге была прочитана(это было заметно сразу) неким неведомым редактором, который не поскупился временем и подчеркнул красным карандашом все, что показалось ему недостаточно точным, верным или совершенным. Внимательно пролистав книгу, я понял, что существуют два слова в этой книге, которые редакторский карандаш оставил нетронутыми и этими словами оказались – <дерево> и <бог>.

10

У него было острое, жгучее, на всякую боль отзывающееся сердце, которое стучало безостановочно, безостановочно. Он было пытался его усмирить, одеть, может быть, на него смирительную рубашку равнодушия или спокойствия, но это всегда было похоже на попытки приостановить движение солнца. Завтра всегда приходило, и серая плесень безучастности опять уступала место бешеному ритму скачек, больших скачек сердечной мышцы. Иногда он чувствовал страх от этой безостановочной уязвимости(ведь оно так хрупко – его упрямое сердце), страх, но еще и надежду - взлететь когда-нибудь над собой и слиться в едином порыве со вселенской радостью свободного движения, такой же безостановочной, как и биение его острого, на всякую боль откликающегося сердца.

11

Когда ты идешь по бесконечно длинной и витиеватой дороге, не поддавайся обыкновенной иллюзии праздного путешественника – считать, что сам выбрал свой Путь. Дорога сама знает, кого ей хочется принять, и не думай, будто это ты выбрал дорогу, самоуверенный! Дорога в действительности полнокровна и самодостаточна, и все, истоптавшие на ней свои сапоги, были ее добровольным выбором, да и вправду, нельзя ведь вечно убегать вдаль – от самой себя! Однако путник, т.е. ты нужен дороге, так часто резко петляющей и уходящей за горизонт, путник, готовый пройти дорогу до самого конца, еще не догадывающийся, что это невозможно, так как дорога(как и сам путник) – бесконечна.

12

Иногда осенью, когда тоска по сияющей Родине подтачивает деревянный столб моей жизни с особенным упорством, и, мне кажется, что рушатся хрупкие стены моего доверия к миру, я подхожу к окну и часами смотрю на беспросветный ливень октябрьских дней и слышу как где-то, в самых глубинах моего внутреннего сознания, начинается едва ощутимое бормотание, в котором после долгого вслушивания можно различить мягкие утешительные слова: «Пусть недовольство твое будет укрощено, ибо Всеблагая Судьба властвует над всеми живущими и ведет к тому, что уготовила заранее. Пусть хлещет долгими часами дождь, пусть хлещет, но ты должен знать, что на тебя упадет лишь несколько капель, которые только оживят и укажут направление пути. Дождь ничем не сможет истощить тебя, а лишь освежит и напоит надеждами, вольет новые силы!»

13

Я знал, что из города нужно было бежать. Скоро, очень скоро город этот попадет в длительную осаду и тогда…. Вся многолетняя история города с его долгими запретами и ночными страхами, глупой толкотней и бесцельными блужданиями, жестокими забавами и пустой радостью улетучится как утренний сон. Пока еще здесь можно находиться, но минуты до начала осады утекают так быстро. Все защитные сооружения могут пасть мгновенно, ибо сами жители города – его главная защита, а они-то как раз ощущали себя здесь отщепенцами и изгнанниками. Вскоре я принял решение, которое, казалось, давно осело на дне души. Собрать остатки сил и ждать. Враг уже давно начал осаду. Он давно уже, быть может, прорвал защитные укрепления и прошел заставы и сейчас медленно растворяется в камне бульваров и мостов… Бегство из города уже никого не сможет спасти. Бегство - не выход. Я положил вещи на пол, немного постоял у окна, и решил никуда не уходить.

14

Застряв в тот вечер в каком-то грязном невзрачном городишке, этот пожилой седовласый мужчина оставил вещи в номере гостиницы, и решил пройтись по кривым городским улочкам, мечтая обнаружить в нем нечто, что, наконец, искупило бы его долгое скитание по миру. Запахнувшись в свое серое драповое пальто, он спустился вниз, и, оглядевшись по сторонам, решил отправиться направо, рассчитывая через десять минут достичь центральной площади городка. Он пробирался по лабиринтам торговых улочек и бульваров уже довольно долго, как вдруг с пугающей отчетливостью понял, что обнаружить главную площадь ему снова не удастся, и Центр здесь – отсутствует. Он остановился в замешательстве, ведь окраины никогда не интересовали его. Его интересовал только Центр, который всегда ускользает, ему нужна была тайна, загадка мира, которую он нигде не мог отыскать. Этот седовласый человек думал, что попав в круг вселенной, он ощутит необыкновенную легкость собственного тела и тишину необозримых перспектив времени. Человек постоял еще какое–то время в нерешительности, а затем неспешно побрел к своей гостинице.

15

Величайшее из наслаждений ангелов – просыпаться каждое утро в раю. Трудно передать свои ощущения при этом: необычайная бодрость, полновесное и прозрачное как сам воздух счастье, шум сосен, ветер, запутавшийся в кроне берез, дурманящие запахи свежей травы. Стоит сказать, что из всего недоступного людям, просыпания в раю – самая завидная радость небесных существ. Все остальные выгоды существования ангелов могли бы быть оспорены, и только это утреннее блаженство непререкаемо и абсолютно. За свою небольшую тридцатидвухлетнюю жизнь я несколько раз просыпался подобным образом и скажу честно – за повторение этих минут я отдал бы многое. Не знаю, желал бы я поменяться с ангелами жизнями, но почувствовать подобное чудо еще раз мне бы хотелось.

16

Мир есть возрастание красоты. С каждым веком, годом, часом ее становится больше и больше – подумать только, ведь еще двести лет назад человек не мог прочесть Рембо и Достоевского, Китса и Вагинова, Клейста и Пушкина. А триста, а пятьсот лет назад? Поэтому–то я и утверждаю, что мир – возрастание красоты. Да и каждый человек, особенно девушка – такой океан красоты, тепла и любви, что он может затопить все трещины и рвы земного пространства. Мир все время готов разродиться ей – внезапной красотой, новым существом, глубоким произведением, чистым звуком. Мир переполнен неявной красотой, (так закрытый бутон розы скрывает свои лепестки, но стоит лишь солнцу пригладить его своими нежными пальчиками, как он раскрывается - красоту не упрятать надолго.) Мир есть возрастание красоты.

17

Бледного и худого человека подвели к краю скалы. Тяжело дыша, он присел на огромный камень. Секунды утекали в мир очень медленно и, казалось, все это будет продолжаться бесконечно. Наконец, человек привстал, подошел к краю скалы и внезапно заговорил, быстро и монотонно, обращаясь к огромной толпе людей, стоявшей у подножья:

- Все те, кто проснулись под белой рекой вечности – ощутили ее неумолкаемый ропот. Я тоже слышал его, но теперь мне пора улетать. Я рад, что был брошен, пусть и ненадолго, в бурлящий поток времени. Я многое узнал и понял. Я видел страдания, боль и печаль, я видел смерть, но я всегда чувствовал - это лишь сны, от которых можно проснуться. Братья, живите, не отступаясь от света истины, и вскоре сможете сами воскликнуть – смерти нет! Я понял это еще в отрочестве, и теперь – исчезая в зыбких контурах бренной плоти, я повторю вам – проснитесь и бодрствуйте. Проснитесь и радуйтесь, освобожденные от бремени земной власти, радуйтесь, братья, ибо ветер запоет с вами новую песнь, а вечность никого не отринет и никого не забудет.

Он дунул вверх и вдруг туча над ним расступились, и оттуда снизошел ослепительно-яркий белый свет, ласково обошедший каждого стоявшего у горы. Лица людей, видевших чудо, воссияли новыми надеждами и осветились внутренним сиянием, но, несмотря на это, худой человек резко оттолкнулся от камня, и кинулся вниз. Внезапно всех ослепила вспышка молнии, и, когда люди вновь взглянули вверх, там уже никого не было. Через несколько секунд в пустыне пошел дождь. Он шел несколько часов, омывая тела людей и обрисовывая черты наступающего, но невидимого еще им нового мира.

18

Ночью в каком-то темном кафе встречаю Н.В.Гоголя. Он сидит в задумчивости в углу за круглым столиком и пьет минералку из высокого бокала. Видно, что он чем-то взволнован или испуган. Я решаю подойти. Раскланиваюсь и присаживаюсь за столик. Оказывается, он прекрасно помнит меня, расспрашивает меня о моей работе редактора литературного журнала. Я, в свою очередь, воздерживаюсь от расспросов, видя душевное состояние Николая Васильевича. Мы заказываем минералки, и, чокнувшись, выпиваем. Я пытаюсь говорить о простых и ясных вещах только для того, чтобы поддержать беседу. Однако Гоголь внезапно прерывает меня, и, схватив рукав плаща, произносит: «Как же мне теперь быть? Что же будет дальше? Ведь я люблю ее!». Оказалось, что у Гоголя была жена, которую он никому никогда не показывал, но сегодня утром она случайно оказалась на Невском, и ее тут же увез в неизвестном направлении какой-то офицер. Николай Васильевич весь день бегал по городу, но так и не нашел свою жену. Видно было, что он страдает. Что бы хоть как-то помочь писателю, я посоветовал ему засесть за новую повесть.

19

Внезапно ты обнаруживаешь, что сидишь в небольшой и довольно неудобной деревянной лодке, и на тебя равнодушно смотрит какой-то неопрятный человек в телогрейке, а вокруг – только бескрайнее море(скорее океан). Поначалу все спокойно и ты наблюдаешь бескрайнюю гладь воды вокруг себя, однако что-то все же вызывает у тебя смутное беспокойство, и вскоре ты замечаешь там, вдалеке – за линией горизонта – надвигающийся смерч. Тебе вдруг становится страшно, и ты кричишь кормчему о приближающейся беде и просишь его повернуть назад, в спокойную гладь бухты, но он нехотя отвечает, что лодка эта чужая, украденная им по случаю вчера вечером, и он не знает, как управляют этой лодкой, да и даже если бы знал, это не помогло бы нам сейчас, ведь в лодке нет весел.

20

Беспримерное терпение, с которым я и мои товарищи по несчастью ожидали приговора, стала наводить нас на мысль, что результаты суда не слишком то интересуют нас, и мы находимся в этом огромном пустом здании только оттого, что когда-то (быть может, еще в юности) не смогли найти причин остаться дома и не ходить по этой странной повестке, призывавшей каждого добровольно отнести частицу своей свободы и подарить ее государству, значимость которого состояла лишь в том, что в обычных условиях существования оно даровало участь всякому, кто ее бы попросил.

21

Встречи эти, повторяясь со странной периодичностью, продолжались до поздней осени, вызывая во мне странное ощущение постоянной их невозможности. Чувствовала ли это она? Обычные человеческие слова, необходимые для общения, как оказалось, плохо подходили для нас, все больше и больше уступая место длительному беззвучию, отзывающемуся в нас затихающим эхом пустоты. Когда слова все же возникали, они скорее напоминали птичье курлыканье или диалоги камней или шелест листьев. Была ли это любовь, ожидание любви? Кто знает? Сначала я только боялся ее потерять, затем потерял. Или все было ровно наоборот. Найти ответ – не означает разгадать загадку. Чудо человеческой жизни неопределимо и удивительно и кто знает – для чего уготованы нам короткие земные встречи. Быть может, мы еще встретимся.

22

Настоятель монастыря кивнул и молодые бритоголовые монахи, жестами предложившие мне двигаться за ними, побрели по узкой тропинке, уводящей все выше в горы. Мы немного прошлись по золотистому от ковыля склону, пересекли долину, полную дикой вишни и земляники, и очутились у подножия высокой горы, переливающейся в лучах утреннего солнца оттенками перламутра. День был прозрачен, как горный хрусталь, а солнце нежно струило на нас долгожданное тепло. Мы прошли еще немного, и тут перед нами открылось зрелище огромного болота с черной хлюпающей поверхностью и редким кустарником в середине. Я думал, что монахи будут обходить его, но они решительно пошли прямо по болоту, и один из них, увидев мою нерешительность, произнес:

- Это Черное болото. На Черном болоте есть невидимые непосвященному тропы. Пройти по ним может лишь тот, кто не попал в сети страстей и желаний. Знай же, новичок, мир – это огромное раскинувшееся болото, и пройти по нему смогут лишь те, кто не попал в сети земных соблазнов. Если ты больше ничего не требуешь от мира, он в каждом месте сшит для тебя крепкими нитями и выдержит любое давление, как будто ты стал прозрачен и больше не весишь ничего. Да и действительно, избавившись от тысячи желаний, ты ничего больше не значишь в человеческом мире. Ты – невидимка! Если готов, следуй за нами…

Я подумал несколько секунд, а затем решительно наступил на иссиня-черную муть Черного болота.

23

При жизни этот малоизвестный поэт выпустил три сборника стихов и маленькую книгу рассказов. Когда же его не стало, мы с моим товарищем решили взглянуть на его архив, и, спросив разрешения у его мамы, раскрыли старые тетради и несколько папок с бумагами. В папках хранились письма, рисунки, несколько текстов авторов-современников, а вот тетради оказались чрезвычайно занимательны – ни одного рассказа или стихотворения, только названия будущих произведений, четыре тетради одних названий. Напротив названий был указан лишь жанр произведения, и больше никакой дополнительной информации. Мы с товарищем с интересом читали названия, изредка останавливаясь и выписывая названия, которые нам особенно понравились. Здесь были: роман «Страсть», повести «Путь змеи» и «Вариации мести», эссе «Поэтические машины», «Логика сна», «Исследование сексуальности бабочек», «Происхождение людей», рассказы «Дневник воспитания чувств», «Десять степеней жестокости», «Город на ладони», «Заметки затворника», «Прозрачная птица», сборники стихов «Поименное», «Летучая гряда», «Произрастание» и т.д. Мы вернули архив матери поэта, внутренне восхитившись красотой его замыслов.

24

Старый мастер-каллиграф приготовился и, приняв величественный, как мне показалось, вид, взялся за кисть. Что в этот момент пронеслось в его голове? О чем грезилось ему, склонившемуся над белым листом тонкой бумаги? Я еще подумал тогда - старые мастера знают законы письма, знают законы великого в своей малости искусства четкого распыления капель, ударившихся о бумагу. Законы письма – это все то, что остается после того, как мастерство и совершенство уже забыты. Жизнь и рисунок на свитке сливаются тогда воедино, и поражают всякого наблюдателя прямо в сердце. Старые мастера знают законы письма, они пишут и будут писать до тех пор, пока смысл окружающего нас не будет выражен определенно: линии горизонта сойдутся, пятна туши образуют океан, дороги уйдут в бесконечность, а радость останется с нами навсегда…


2004-2005
Тольятти